Чтение онлайн

— В интересах наших покупателей, — приподымая правую бровь, изрекал директор, — и всего человечества, ценою бесконечных жертв нам удалось в модели этого года ввести новые усовершенствования. Вам нет необходимости, чтобы похорошеть, останавливать автомобиль, открывать пыльный грязный сундук, прикрепленный сзади, и оттуда вытаскивать несессер. Ничего подобного! — Директор остановился, подчеркнул два раза и продолжил. — Нет! Покупая нашу модель автомобиля, этого не надо делать. Ваша прелестная рука нажимает на кнопку и перед вашими глазами: ваш несессер, картонка для шляпки, чемодан с платьями, ботинки. Вы взяли что нужно. Опять нажали кнопку и все это исчезло в глубине машины. Только женщина, которая пользуется нашим автомобилем, в состоянии всегда быть красивой, изящной, желанной.

Дальше следовала биография патрона директора, создавшего эти знаменитые машины.

— Наш гениальный Шими всего себя посвятил служению покупателю, — многозначительно говорил дальше директор. — Его гениальный ум искал

только одного — найти способ сделать каждого человека своим потребителем. Вся его жизнь — это овладевание этап по этапу сердцем покупателя. Его анкеты со временем превратились в плебисцит, на который каждый должен был дать ответ: да или нет! Т. е. хочу ли я воспользоваться всеми благами жизни и сохранить здоровье, что возможно лишь, покупая фабрикаты вечно стоящего на страже ваших интересов, или не хочу сохранить здоровье и воспользоваться радостями жизни. Последний плебисцит был почти единогласное признание того, что Концерн Шими прочно овладел сердцами покупателей.

— Мы, — с отдельной строчки произнес директор, — как генеральные уполномоченные в федерации гениального Шими, верны его принципам. Наше информативное бюро, гаражи, мастерские круглые сутки находятся в распоряжении нашего потребителя.

«Мы…» — так было каждый день до обеда, так продолжалось обычно и после обеда. Так как директор был сегодня в ударе, было особенно нудно.

Временами Нелли казалось, что против нее сидит совсем не директор, а тот странный, изможденный человек, который умер у них на руках в Босфоре.

— Мы продаем в год столько машин, сколько не продает за три года… Все умерли, доктор, Андрей! Вам успеха! — шептали его губы.

— Повторите! — Нелли вскинула удивленные глаза на директора — Повторите? — переспросила она. Резкий звук гудка вывел Нелли из затруднительного положения. Нелли вышла в коридор. Из бесчисленных комнат двери непрерывно раскрывались, и коридор наполнялся людьми. Коридоры выливали людские ручьи на лестницы, по которым уже они мощным потоком достигали двора. Из многочисленных фабричных корпусов и мастерских спешившие толпы рабочих сливались с чиновниками. Огромные заводские ворота, как всегда, были закрыты, а нетерпеливая тол-па по два или по три через две боковые калитки выпускались наружу. На проходящих через калитку устремляли свои пронизывающие взгляды сторожа завода и очередной заводской детектив. До прогулки на яхте Нелли это ожидание обычно использовала для оживленного разговора с коллегами, остря насчет сторожей. После поездки ей был неприятен этот традиционный молчаливый надзор. Ей чудилось, что и эти поседевшие у ворот люди несут ответственность за совершаемое ежедневно в мире зло. И почему-то казалось, что их взгляд особенно внимательно задерживается на ней, — пытаясь заглянуть в душу. На площади это чувство ее покидало. Здесь она чувствовала себя частицей людского моря, шумного и подвижного, не спеша струившегося по широким улицам. Ей было радостно в этой толпе, думавшей лишь о том, как полнее и радостнее использовать свое свободное время. Она пересекла сквер и оглянулась. Как походил город в этот момент на гигантский муравейник. Парки и скверы потихоньку наполнялись. Чиновники и рабочие заменяли теперь на скамейках незадолго перед тем просидевших все утро за газетой пенсионеров или женщин с детьми. Другие группами спешили по улице, ведшей к мосту, одни, чтобы, разбредясь по берегам, начать купаться в маленькой речке, другие, чтобы все свободное время прогонять с остервенением по лужайке мяч, толкая его головой и ногами. Нелли, пройдя еще несколько улиц, вышла на улицу, носившую громкое название набережной. Каждый домик на ней утопал в зелени. У калитки зеленого цвета Нелли остановилась. К ней наперегонки бежали Александр и Мэри.

— Нелли, не важничай. Что сегодня гениальный Шими сделал на пользу человечества вообще и свою в частности?

— Отстаньте!

И все вместе, смеясь, обогнув фасад серого одноэтажного просторного дома, очутились в большом саду. Между большими разросшимися каштанами было устроено подобие беседки. Оттуда, как только вошедшие показались на аллее, подняв руку с письмами над головой, бывший в беседке молодой человек крикнул:

— Кто прибежит первым, получит.

Бросив на газон шляпку, которую держала в руках, Нелли полетела, как ветер. Спохватившись, помчались за ней Мэри и Александр. Но было поздно. Нелли уже скакала около высокого молодого человека, пытаясь вырвать письма у него из рук, крича:

— Седлачек, это нечестно.

Взяв письма, она села за стол и жадно начала проглатывать их содержание. В это время Александр осматривал конверты. Нелли, прочитав письма, сунула их в карман и, схватив Мэри за руки, весело закружилась.

— В чем дело, Нелли. От кого? — осыпали ее со всех сторон вопросами.

— Вы плохо себя вели, дети, поэтому догадывайтесь. Предложили войти в «КМ».

— Но это еще не все, Нели, ты что-то скрываешь.

Нелли сделала реверанс и сказала:

— Еду в Италию.

В стороне от железной дороги, тянувшейся сотнями километров через леса и болота Полесья, шла обычная полесская дорога. Проходя через прогалины и опушки, дорога змеей извивалась между пней. Идя же лесом, она изредка гатью

перебрасывалась через вечную топь, чтобы дальше опять замелькать между пнями и деревьями. Поздние ягоды и грибы — грибы в бесконечном количестве — лезли в глаза путешественнику на каждом шагу. Покрытые мхом кочки вперемежку с березами и елями дополняли картину. Был полдень. Все застыло, ветер чуть-чуть шевелил листву. Тишину не нарушали даже лягушки. Изредка пролетала птица или проскакивал заяц, Тихо журча, неизвестно куда струились ручьи. В тех местах, где дорога пересекала ручей, если был песок или твердое дно, через речку шел брод; если дно было вязкое, топкое — мостик из бревен. В половодье вода эти мостики срывала, как щепки, унося их с собою. Население в этих краях жило поселками, иногда удаленными друг от друга на 20 и 30 километров. В половодье многие из них месяцами были отрезаны от мира. Но зато зимой, когда ледяная кора затягивала все болота, а снег возвышался на ней глубоким слоем, и люди и звери могли свободно рыскать по всем закоулкам. В такой местности поселился Орлицкий. В километрах сорока от железной дороги он вырубил лес, а на опушке построил ряд дач. Это были далеко не дачи, а бревенчатые крепкие дома, снабженные тем максимумом удобств, на которые можно было претендовать в этой местности, а два года назад он перенес часть лабораторий и построил мастерские в середине болота, приступные только зимой. Ни один полещук не мог хоть издали увидеть эти стройки. Весною с всех концов Полесья разбухшие ручьи несли лес к рекам. У устий ручьев сплавщики ловили лес, комбинировали из него плоты — из веток делали хижину и пускались на них по Горыни и Припяти к шумным большим городам, а иногда мимо них еще дальше — ближе к морю.

Дорога шла мимо опушки леса, на которой были расположены дома, построенные Орлицким. Фасадом дома были обращены к лужайке, устланной ковром из ландышей. На противоположной стороне лужайки стояли конюшни и ряд одноэтажных построек. Около них распрягали пару гнедых, покрытых пеной. Пока конюх вываживал лошадей перед тем, как поставить в конюшню, подросток мыл фаэтон, покрытый толстым слоем грязи. Близился вечер.

На веранде дома звенела посуда. Убирали со стола. За столом сидели человек пятнадцать, одетых, главным образом, в дорожные костюмы. Было видно, что, за исключением двух-трех человек, это были приезжие. Они с любопытством впитывали в себя все детали этой новой для них обстановки. Объяснения давал Орлицкий, энергичный шатен с многочисленными седыми волосами на голове. Сегодня был первый день съезда уполномоченных различных групп «КМ»-а.

Орлицкий встал и, обращаясь к присутствующим, произнес:

— Подходит момент, когда нам нужно вынести решение о том, что предпринять. За очень редким исключением почти во всех государствах мира становится душно.

Близко зазвучал пропеллер, и на лужайку упала тень от пролетавшего над ними совсем низко воздушного поезда. Улыбнувшись, Орлицкий прервал свою речь и сказал:

— Скорее за мной на лужайку, это одно из наших редких развлечений здесь.

Поезд летел совсем низко, казалось, еще немного и он заденет за верхушки деревьев. Крылатых вагонов в поезде было много. Эти вагоны были окрашены в два цвета: зеленый и красный. В зеленых сидели пассажиры, а в красных находился товар. Аэроплан-паровоз уже пролетел над лужайкой, когда сидящие в зеленых вагонах заметили сверху дома, лошадей и группу людей на лужайке. Из передних вагонов, где виднелись скуластые монгольские лица, доносилась песнь. Песнь была несложная, как их степи, заунывная, как зимняя вьюга, а в то же время в ней чувствовался размах необозримых просторов Азии. Из остальных вагонов махали зонтиками, шляпами и платками. Через минуту поезд уже был далеко, а эхо в лесу еще продолжало звучать. Когда вернулись на веранду, стол был уже устлан планами и схемами, а также на нем стоял глобус. Когда все заняли свои места, Орлицкий продолжал. Его мягкий баритон своим приятным тембром располагал слушателя к нему.

— У зверей иногда бывает, — продолжал Орлицкий, — содружество поневоле. Например, в этих местах весною во время половодья нередко на маленьком клочке земли, не трогая друг друга, сидят рядом и ждут, когда спадет вода, заяц и лисица. Человечество же таким вынужденным содружествам, чтобы скрыть их сущность, приклеивает обязательно фиговый лист, называя: лигой, пактом, союзом и бесконечным количеством других названий.

Что это дает? Это дает возможность только ловким дельцам играть на злобе обиженных — не включенных из-за ненадобности в данное содружество.

Что же касается веры в то, что спасение придет от чего — то или кого-то — избранного, это верование также старо, как и нелепо. Возьмите, например, армян, семитов, цыган. Их временами избивают, а временами сажают на почетное место и не знают, как лучше угодить. Виновата ли в этом избранность этих народов? Нисколько. За то, что весь смысл своего существования они видели в коплении денег, они по очереди страдали: Карфаген от римлян, армяне от турок, евреи от многих. За то, что себя посвятили использованию человеческой мнительности и суеверности, цыган и бьют и ласкают — в той же мере теперь, как и раньше. Боятся славян за то, что благодаря своей интуиции, они вовремя захватили огромные пространства. За то же не терпят англо-саксов, хотя те добились того же исключительно благодаря своей рутине.