Чтение онлайн

Все стояли, объятые немым ужасом. Команда пришла в себя лишь после окрика доктора. «Церон» плыл в высоте по направлению к Японии. Он не походил больше на взбешенного дикого зверя, а скорее напоминал холодного расчетливого мстителя.

В ожидании победоносного возвращения армады миллионы людей наводнили долину. Тысячи громкоговорителей объявляли собравшимся о ее местонахождении. Наконец, на горизонте показались три дирижабля, а над ними ряд мелких точек; толпа узнала в них легко амфибий. Армада, сделав три круга над долиной, начала постепенно снижаться. С начала амфибии, а за ними гиганты-дирижабли.

Из громкоговорителей раздались звуки гимна. Миллионную массу захватил его ритм и они его запели, приходя от этого в экстаз. Головная амфибия,

чьи колеса почти уже коснулись земли, как бы захваченная вихрем, понеслась ввысь, за нею вторая, третья… На высоте в 1500–2000 метров они загорались и огненными кометами падали на дно долины и гребни, сея ужас и смерть. Дирижабли, не замечая происходящего, снижались, но когда, казалось, что щупальца адмиральского гиганта впились в землю, в странном смертельном танце они начали вздыматься ввысь, походя на пушинку, гонимую ветром. Было видно простым глазом, как накалилась их металлическая оболочка, а из гондол струились клубы дыма. Спрут или коршун, державший свои жертвы невидимыми лапами, тоже был у всех на глазах. Поиграв так со своими жертвами некоторое время, «Церон» разжал свои лапы и дымящиеся остатки армады полетели на землю. Как бы в насмешку они упали около своих ангаров. Когда прошло оцепенение и загремели зенитные орудия, было уже поздно, «Церона» не было видно.

По всей цветущей долине валялись тысячи задавленных толпою трупов. В ней царила смерть.

Доктор лежал без сознания, у него было воспаление мозга. Склонившись над ним, стояли трое. Это было все, что осталось от большой жизнерадостной группы людей, выехавших пять лет тому назад в Северное море на ледоколе «Церон». «Церон» в то время летел над Тихим океаном, а стрелка его барографа неуклонно отмечала уменьшение высоты. «Церон» падал.

Бешено крутящиеся потоки мутно-желтой воды несли с собой: крыши домов, трупы и деревья. Несясь в диком танце, они разбивались о торчавший из воды гребень холма, летели дальше в далекое море, все уничтожая на своем пути. На гребне один возле другого стояли переносные деревянные бараки — это был лагерь строителей насыпи. Все, что можно было спасти от разбушевавшейся реки, было ими собрано здесь. Здесь же между бараками торчали различные землечерпалки и багера, казавшиеся на фоне нарождающегося дня гигантскими доисторическими животными, задравшими к небу свои длинные шеи. От них и от бараков ложились на воду причудливые тени. Бараки были набиты людьми. Казалось, что кто-то умышленно согнал людей вместе, чтобы дать возможность природе одним взмахом покончить с ее врагами, коварно стремившимися обуздать ее. Кульминация вод в реке еще не наступила. Вода медленнее, но все так же непрерывно прибывала. Клочок земли, на котором находился лагерь, сужался. На помощь не приходилось рассчитывать, а собственных средств для спасения не было. Было три лодки, могущих с трудом вместить всего лишь до десяти человек. Цепи этих лодок проходили через стену головного барака и замком были привязаны к ножке стоявшего в нем письменного стола. Завалившись на спинку плетеного кресла, перед столом сидел пожилой человек с энергичным лицом. Комната освещалась висевшей на стене керосиновой лампой. Под ней был циферблат прибора, показывавший уровень воды. Стрелка прибора очень медленно, но неуклонно, двигалась вправо в направлении красной черты, означавшей уровень воды, который будет в тот момент, когда воды Желтой реки сомкнутся над гребнем холма. В большинстве бараков тускло мерцал огонь. В них на полу или на нарах, сколоченных на скорую руку из досок, лежали люди. Первые дни они все были снаружи, на берегу, следя за мутными потоками и втыкая ветки, чтобы следить за поднятием уровня воды.

Протекали дни, петля затягивалась и ими овладевало тупое безразличие Востока. Умереть днем раньше, умереть днем позже, — все равно умрешь. Но не все кули так рассуждали. Некоторым из них мозолили глаза лодки. Для кого их сохраняет инженер? Для этих крикливых белых женщин и их щенят? Вряд ли! Наверное, для себя. Бывшие при машинах европейцы, наоборот, чем безысходнее было положение, тем становились активнее. Многим из них не давали покоя злосчастные три лодки, которые инженер Андреев никому не давал.

— Здесь не

Европа, чтоб церемониться с женщиной, — часто говорили они друг другу, — сам хочет удрать, собака.

Несмотря на различие в цвете кожи и презрение друг к другу, пятнадцать завсегдатаев кантины договорились с полуслова. День и ночь, молча, аккуратно сменяя друг друга, они незаметно для всех сторожили лодки. Ждали подходящий момент, чтобы послать в лучший свет мешавшую им собаку. «Собака» — было прозвище, данное ими инженеру. Свет, горевший в кантине, был ярче, чем в бараках. Одни сидели в ней на скамейках за пропитанными едой и напитками столами и, наклонив голову на руки, спали или прихлебывали виски и рисовую водку. Другие ничком лежали на деревянном полу, покрытом слоем грязи, постоянно заносимой снаружи. Кантинер спал. Учет его добру вели сами же гости. Ему никогда в голову не могла бы прийти мысль, что в их запись могла вкрасться неточность. У этих подонков была своя этика, по которой своему кантинеру нельзя было нанести ущерб. Чужого же вряд ли бы кто из них удержался от соблазна зарезать, хотя бы из-за медной монеты или шнурка для ботинок. Воздух в кантине от испарений человеческих тел, табачного дыма и винных паров был совершенно испорчен. Но бывшие в ней мало обращали на это внимание. Тишина в кантине нарушалась только выходящим на смену дежурным и возвращающимся с поста.

Кроме находящихся в кантине, не смыкал глаз и инженер, помещавшийся в головном бараке.

Инженер был уверен, что каждый час река может перестать расти — все признаки указывали ему на это. Но в том, что выдержат ли испытание нервы разношерстной массы, он далеко не был уверен. Наоборот, он с минуты на минуту ждал реакцию с их стороны, так как чересчур покорно и тихо они себя вели в последние дни. Благодаря своему опыту и интуиции, ему удавалось до сих пор отстранять все поводы к мятежу. Даже с лодками они перестали приставать к нему Но чем выше подымалась вода, тем больше он замечал жадных взглядов, бросаемых на них.

— Моя ошибка, что я не потопил лодки вначале. Сейчас уже поздно. Если что либо случите я, то только из-за них.

Спать Андрееву не хотелось. Из ящика стола он вынул один за другим два револьвера. Поиграл с ними, прицеливаясь в окна, проверил, заряжены ли они, и положил их в карман. Затем, вытащив из стола запасные обоймы, в раздумьи долго их вертел в руках, а потом тоже сунул в карманы. Револьверы навели его на мысль о том, что может ли он рассчитывать выйти победителем в случае столкновения с рабочими. На куске бумаги он набросал все данные за и против. Сделав это, отложил карандаш в сторону и задумчиво произнес:

— Две обоймы, пожалуй, успею разрядить, но вложить новые не успею ни в коем случае. Помешает или нож этих прохвостов, всаженный ими мне в спину, или их пуля.

Последнюю фразу Андреев произнес громко. Услышав звуки собственного голоса, он смутился и, скомкав лист бумаги, на котором он учитывал свои шансы, бросил его на пол. Выйдя наружу, он никого не заметил. Небо было подернуто облаками, накрапывал дождь. Ветер, как всегда, затихал перед рассветом. Андреевым начало овладевать состояние полного безразличия ко всему. Он вернулся в барак и, садясь в кресло, заметил в незадвинутом ящике тетрадь. На ее обложке было написано: «Прочтено на шестом конгрессе „КМ“».

«Это меня рассеет», — подумал он и начал перелистывать тетрадку.

Ему начало казаться, что он впервые видит эти строчки — строчки его собственного доклада, который должен был прочесть на конгрессе вместо него его коллега Генрих Шульц.

«Странное совпадение», — мелькнула у него в голове мысль, — «где-то там, за тысячи километров, слушают мой доклад о том, как надо современными средствами обуздывать и бороться со стихией, а здесь, как в насмешку, природа меня обуздывает и то не модерными, а самыми примитивными средствами — топит».

От этого сравнения ему стало неудержимо весело и впервые за эти жуткие дни он звонко рассмеялся. Вместе с Шульцем, Орлицким, Стеверсом и рядом других, они, видя, какой отклик встретило создание «клубов мира», создали ряд «КМ» в различных местах обоих полушарий. Идея оказалась жизненной. У них был ряд своих лабораторий, создали даже свой банк. С их мнениями начинали считаться всюду. Пока их работа носила чисто академический характер. Но он был уверен, что если не на этом, то на следующем конгрессе постановят начать практически осуществлять свои задачи…