Чтение онлайн

Сначала на ланче не говорилось о трудностях в делах Вилли. Президент был рад познакомиться с Александром, о котором много слышал, и в разговоре с Александром выражал свою признательность Вилли за оказанную ему лояльную и ценную поддержку кинохроникой. После того как подали кофе, президент затронул проблемы Вилли.

— Ну, теперь, — сказал он, — какие трудности вас тревожат?

Вилли объяснил, что с наступлением звукового кино и неизбежной потерей зрителя за границей такие организации, как его, попадают в затруднительное положение. Это не хвастовство, но действительно студия внесла много нового в становление киноиндустрии в Америке. Вилли был уверен, что президент нуждается в напоминании о жизненно важной роли кино для нации и что следует поддерживать киноиндустрию в здоровом состоянии. При том что м-р Сондорф руководит производственной стороной, он считает, что его организация одна из ведущих в мире. Он объяснил, что необходимо тратить огромные суммы на исследования и эксперименты и что благодаря этой работе

Америка сможет сохранить свое превосходство в области кинематографии. Слияние с компанией Хесслена дает возможность сэкономить девятнадцать миллионов в год, и это необходимо для того, чтобы продолжить перевод кинопромышленности в область звукового кино, при этом получая прибыль. Он, Вилли, был потрясен, когда узнал, что служба Генерального прокурора настаивает на том, чтобы он избавился от акций Кейба, особенно учитывая данные ему устно заверения полковника Денована.

М-р Гувер прервал его.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — я поговорю с О'Брайеном, и думаю, что у вас не будет затруднений.

Вилли рассыпался в льстивых благодарностях.

— Однако, — добавил м-р Гувер, — кое-что я должен добавить. Если этому делу позволить пройти через мою администрацию, это вызовет критику. Я на это не жалуюсь. В политике, как и в вашем бизнесе, я уверен, все так делают. Но я должен сказать вам, м-р Сейерман, что смущает меня и мою администрацию, — оппоненты этой сделки могут сказать, что руководство объединенной компании находится в руках людей, которые не являются безупречными во всех отношениях. Я ясно выразился, м-р Сейерман?

— Господин президент, — сказал Вилли, — вы выразились совершенно ясно, и я даю вам мои личные заверения, что нет ни слова правды ни в одной из этих гнусных историй, которые были напечатаны в продажной прессе. Это сильно ударило по мне.

— Я принимаю ваши заверения, м-р Сейерман, но я должен был это добавить. Для общественного деятеля иногда недостаточно, что сплетни неправдивы, нужно также доказать, что они ложны.

— Господин президент, — сказал Вилли, — вы можете положиться на меня, я приму жесткие меры, чтобы прекратить эти сплетни, и докажу им, что они грязные лжецы и клеветники.

— Хорошо, — сказал Гувер, поднимаясь, — я рад был иметь возможность познакомиться с м-ром Сондорфом и был рад, м-р Сейерман, выразить вам мою признательность за ценную и лояльную службу, которую вы сослужили Республиканской партии.

— Я горд, что сделал это, господин президент, — сказал Вилли.

В Чикаго Вилли и Александр сделали пересадку с поезда "Двадцатое столетие" на "Санта-Фе" для завершения трехдневного путешествия через Канзас, Нью-Мексико и Аризону в Лос-Анджелес. Обычно Александр использовал время в поезде для чтения книг и рукописей, но сейчас у него не было настроения читать. В Чикаго газеты были полны скандалом с Джеймсом Нельсоном. Великий скандал с реформаторами и самозваными охранителями общественной нравственности все время нарастал. Они требовали очистить Голливуд, описывая город, как "современный Содом", очаг "порока и разврата", и пользовались другими такими же терминами, которые, естественно, были внесены в заголовки. До сих пор Джеймс Нельсон отказывался делать какие-либо заявления для прессы, и рассказывали, что он был осажден в своем доме репортерами, ожидавшими снаружи день и ночь. Из Чикаго Вилли позвонил Питу Фентону, чтобы сказать, что Нельсон должен оставаться в изоляции и не давать никаких сообщений. Он так же велел Фентону выпустить опровержение, что ни в одной из этих сплетен нет ни слова правды, что студия требует от персонала высочайших стандартов нравственности, что записано в контрактах, и что любой уличенный в том, что он нарушил эти стандарты, "должен быть уволен с работы". В течение трех дней путешествия, не зная точно по минутам, что происходит в Голливуде, Вилли был в состоянии, близком к истерике. Иногда он в слезах сетовал Александру на несправедливость судьбы, подвергающей его испытаниям в такое время; и как может Бог так его наказывать? Что он сделал, чтобы его прогневить? Только из-за того, что какой-то сукин сын актер любит играть с девочками, вся империя под угрозой!

— Все, что я построил, рушится! — причитал Вилли, и слезы катились по его щекам.

— Ну что вы, Вилли, не обязательно все так плохо, — утешал его Александр, — с этой ситуацией мы можем справиться.

— Знаете, Александр, — сказал Вилли, — иногда в моем сердце такой ужас, что я не могу вам описать. Вы знаете, что я человек эмоциональный. Это пронизывает меня сюда. — И он постучал по сердцу кулаком. — Иногда я вижу себя нищим, иногда я вижу себя в чем мать родила и мои враги втаптывают меня в грязь. Я вижу, как они втаптывают меня в грязь и пинают меня сапогами. Я вижу сны, я просыпаюсь в поту от этих снов. Думаете, я не знаю, как они меня ненавидят? У меня столько врагов, что хватит на мировую войну. Кому могу я доверять, Александр, скажите? Человек в моем положении никому не может доверять. Вы знаете, что было величайшим счастьем в моей жизни? Что мне повезло найти вас. Вы единственный, кому я могу доверять.

Вилли становился все более слезливым по мере того, как они приближались к Лос-Анджелесу. Груды выкуренных сигар, изжеванных в грязную массу и выброшенных наполовину выкуренными, слезы, выступавшие

у него на глазах, — все это делало его комичным.

"И это ничтожество правит империей, — думал Александр. — И люди действительно терроризированы этим смешным жирным маленьким человеком". Всякий раз, когда он мог избавиться от компании Вилли, он бродил по вагону, размышляя. Имело смысл спасти империю Вилли. С Вилли он мог иметь дело, у него было тщеславие и слабости, на которых можно было играть, и можно было использовать его чувства к Александру, какими бы смешными они ни были. Альтернатива Вилли несомненно была хуже. Компания "Телефон и радио США" не имела личного тщеславия, слабостей и страхов, на которых можно играть.

На перроне в Лос-Анджелесе их ожидали репортеры. Как было условлено, Александр сказал:

— У нас есть законы нашей страны, и я считаю, что мы обязаны соблюдать их. Если имеется какое-то нарушение общественной нравственности, должны действовать стражи закона. Я не поддерживаю распространение сплетен и очернения, которые служат интересам определенных групп и личностей в политике и финансах. У нас есть также закон, чтобы защитить людей от клеветы. И мы используем все преимущества этих законов, как только я выясню факты. Это все, что я могу сказать на данный момент.

Они поехали прямо в студию на совещание с Питом Фентоном и адвокатами. Пит Фентон выглядел плохо — затравленным, кислым и унылым, что обычно не было ему свойственно.

— Я ничего не выудил у Джеймса Нельсона, но, насколько мне известно, по существу все верно… Была вечеринка, девушки устроили стриптиз, там была одна девка, которая уселась в ванну с шампанским, а гости подходили и черпали оттуда стаканами. Некоторые из газет сделали упор на этом. Две девицы участвовали в своего рода эксгибиционизме. Что касается общей оргии, по-видимому, народ разбрелся по разным комнатам и двери не запирались.

— Джеймс Нельсон лично участвовал? Кто-нибудь его видел? — спросил Александр.

— Поговаривают, что этот мальчик-любовник Джимми предпочитал наблюдать.

— Кто еще из наших людей там участвовал?

— У меня нет полного списка тех, что там был.

— Получите его, мы должны знать.

— Этот сукин сын! — ревел Вилли. — Этот сукин сын! Мы потерпим два миллиона убытков на непроданных картинах с Нельсоном!

— Джеймс Нельсон не виноват, — сказал Александр со значением. — Если он устраивает прием и его гости отбиваются от рук, что он должен делать? Позвать копов? Позволить арестовать своих гостей? Он английский джентльмен, и поскольку он лично не участвовал, мы можем отвести этот удар.

— Это будет трудно доказать, Александр, — мрачно сказал Пит Фентон.

— Он предстанет перед прессой и сделает резкое заявление, — ответил Александр.

— Это правильно, — внезапно вдохновившись, сказал Вилли. — Вся эта история может быть подвохом, организованным людьми, которые хотят меня запачкать…

— Не спешите, Вилли, — предостерег Александр. — Во-первых, давайте узнаем у Джейми Нельсона, кто там был и что произошло. Тогда мы придумаем, как это обыграть. Пит, позвоните Нельсону и скажите, что я еду к нему повидаться. Нет, лучше я первым поговорю с ним… Если вы сможете его сейчас поймать, Пит.

Дом Джеймса Нельсона был одной из признанных достопримечательностей Голливуда. Он был широко разрекламирован, потому что при постройке на него затратили больше полумиллиона долларов и он был описан одним из обозревателей, как "гибрид Месопотамии и мегаломании [61] "

Другая широко известная и в этих обстоятельствах довольно несчастливая шутка по этому поводу, что дом "мгновенно ставит верных благоговейно на колени, а неверных повергает на спину". Пешком к дому можно было подойти с одной стороны, по широкой дороге с пологими ступеньками, которые располагались между высокими пирамидальными кипарисами. Снизу были видны только верхушки башен в византийском стиле и зубчики, которые их увенчивали. По мере поднятия по этим ступеням, дом постепенно вырастал, словно кто-то поместил его так, чтобы вызвать восхищение, подобное тому, какое вызывало появление на экране Джеймса Нельсона. На самых верхних ступенях взору открывалось искусственное озеро, в центре которого был большой фонтан в виде изогнувшихся в экстазе нимф, словно они пытались принять в свои объятия весь дом. В центре находилась ротонда с колоннами, увенчанная огромными куполами в византийском стиле, которые в свою очередь окружало скопление меньших куполов и башенок, поднимавшихся с восточного и западного крыльев дома. Однако редко кто подходил к дому с этой стороны; очень уж долго было карабкаться по ступеням. Обычный путь, которым пользовались все, был въезд вдоль стены, огораживающей усадьбу, через ворота, увенчанные куполом. От ворот напрямую шла дорога длиной в милю. Первая часть дороги была обсажена деревьями, сквозь которые можно было видеть только ротонду. Затем, примерно через три четверти мили, обсаженный деревьями участок кончался и дорога выходила на прямоугольные лужайки с клумбами. С этой точки гости, прибывающие на автомобилях, поражались внезапно открывающейся панорамой с домом, занимавшим большое пространство с востока на запад.