Боец тишины
Шрифт:
– Верно, Слава, верно, но не кончил я еще про Снегирева нашего строгого… Не трогай ты его, ему не только твое – ему все веселье в тягость.
– Не с сильной я злости, Игорь Иванович, над ним смеюсь. Подкалываю, просто, порой. Напоминаю иногда ему, ездоку, что на ежа не сядешь и не поедешь.
Игорь Иванович напряженно растянул рот, пытаясь рассмеяться настойчивее прежнего, но сосредоточенность все же взяла свое.
– Одни насмешки у тебя на уме.
– Никак нет, не одни. Они у меня только так – в нагрузку к запредельно серьезным мыслям о наших сложных, опасных и секретных операциях… в разгрузку, вернее.
Глаза начальника сверкнули смехом, но отсветы потускнели, глаза его снова потухли. Сдает он, Игорь Иванович. Сильно сдает.
– Пришло же тебе в голову такое решение… Ежом
– Не мог я с ним серьезно задачи наши решить. Не обернулся бы я при нем ежом – мы бы с ним еще раньше рассорились… а вскоре перессорились бы насмерть и расстались бы под конец, ненавидя навек друг друга, как враг врага. Я моими насмешками ему хмурые мысли в голову вбил, а мрачные – выбил. Согласитесь, веселая вражда, все ж не жестокая. Я ж его другом, а не недругом стать собираюсь, пусть нам и не всегда просто дается общество друг друга терпеть. А что ежа образ выбрал… Согласитесь, не худший же вариант – под колючками почти пушистый зверек.
– Слава, сколько же зверей ты в свою голову запустил?
– Столько, сколько для дела нужно. Я же у вас не простой “волк”, а – волшебный. “Оборотень” я у вас, Игорь Иванович.
Начальник, наконец, запамятовал о наших невзгодах и рассмеялся, хоть краем рта, но радостно и искренно. Я рад, что он смеется. Так всегда – когда грустен мой начальник, тогда и меня тоска берет, а когда радостен Игорь Иванович, и я радость беру. Из одного мы с ним всегда кубка пьем – что брагу горькую, что вино кислое, что мед сладкий – все… и всегда до дна. И не в одном старом дело. Многим я ему обязан был, он мне немалым обязан стал. Только дело в другом. Он мне не просто начальник, а я ему – подчиненный. Мы друг другу не просто соратники. Он, командир мой, как отец мне, а я, боец его, как его сын. Он один обо мне все время думает, всеми силами оберегает, как и я – его. Все я за него отдам, за Игоря Ивановича Загоройко, как за страну свою великую.
– Сказочник ты у меня, Слава.
– А как же? Служба такая – сказки да легенды для людей сочинять.
– Немудрено, что ты Снегирева замучил.
– Виноват, Игорь Иванович. Он меня, просто, раззадорить старается, а я и так задорный – вот и выходит, что у него только разозлить меня получается.
– Вижу, долго вы с ним вдвоем не выдержите.
– Трудно нам с ним – особенно последнюю неделю тяжело стало. Он, просто, к стае привык, а я – к одиночеству.
– Ничего, не долго вам осталось общество друг друга терпеть. Время подходит.
– Понял я, что подходит.
Игорь Иванович стряхнул с кителя только ему заметную пылинку, кивнул головой, оглянулся на одиноко стоящее дерево.
– Наш человек еще не попал под подозрение. Но они подозревают, что среди них чужой.
– Понял.
– Через шесть суток ты в ночь выезжаешь.
– Шесть суток?
– Время не ждет. Заканчиваешь подготовку, возвращаешься и – вылетаешь.
Я мысленно пронесся по маршруту, проехал на поезде по рельсам, проплыл на пароме по морю, промчался на машине по дороге и пролетел на самолете по воздуху. Черт… Из Москвы – в Петербург, из Петербурга – в Осло, из Осло – в Берлин, а из Берлина… Стоп. Дело осложнилось. Мне придется поехать и в Тронхайм. Я в таком деле без страховки никак не обойдусь. А свои страховочные документы и деньги я оставил в Тронхайме. А главное, – я оставил там свою технику, о которой командир не гадает не ведает.
– Понял. А вы мне сутки в одном глухом и тихом городке на ваше решение в качестве кости подкинете?
– В тихом и глухом, нет, а… Ты через обе столицы поедешь.
– А в одной из столиц на ваш выбор сутки подкинете?
– А что ты в них не видел?
– Ничего из того, что за последние годы перестроилось.
Игорь Иванович разом поник и посуровел.
– Старайся, Слава. Выбейся из сил, только сделай все, как следует…
– Сделаю.
– Я так устал, Слава.
– Я тоже.
– Ничего, на кладбище отдохнем.
– Мне и на кладбище особо отдыхать не придется, Игорь Иванович… Меня ведь даже похоронят под чужим лицом, под чужим именем… Так что служба моя и после смерти пойдет своим чередом – отставки мне и посмертной не видать вовек.
– Прилетишь – проверишь все подходы.
– Так точно.
–
Ты поосторожнее только, потише.– Так точно, Игорь Иванович, – ниже травы, тише воды.
– И нервы в порядок приводи срочно. Сорвешься – так только в пропасть. Сорвешь ты операцию, я тебя… Ясно тебе?
– Ясно.
Игорь Иванович – единственный человек, которому я подчиняюсь, и единственный человек, который обладает связными сведениями обо мне. Зато по его приказу я исполняю все задачи – просто все. Я у начальника и следопыт, прослеживающий скрывающихся, и следователь, выпытывающий скрываемое. У него я и оборотень, меняющий обличья, и волшебник, обращающий свою слабость в силу, а чужую силу в слабость. Сильных я – совращаю и подавляю, а слабых – освобождаю и соблазняю. Я убеждаю умных и задуряю глупых. Так ведь у людей заведено – умные готовы противостоять только глупости, а глупые – только уму. Добрые – сражаться с одним злом, а злые – с добром. Я просто применяю против противника его же оружие, всегда помня, что в вооруженной мечом руке щита нет. На готовую к нападению, а не к защите, руку я обычно и нацеливаюсь, и набрасываюсь. Я знаю людей. Мне известны их страхи и желания – и явные, и скрытые. Мне неведомы их страхи и желания – они изучены мной. Так что я, “волк”, вижу их, людей, всегда четко и ясно – как снаружи, так и изнутри. И, как серый волк, я вербую друзей и убиваю врагов, ворую чужое и возвращаю свое, повинуясь Ивану царевичу, – точнее, Игорю Ивановичу. Я пускаю в ход все силы и все оружие. Кладу в могилу или в постель всех, на кого мне начальник пальцем покажет, и терзаю волчьими клыками все страны, в которые он ткнет пальцем на карте. У меня есть лишь один принцип – служить Отечеству. Других – нет. Никаких. И пусть некоторые несведущие меня презирают, – мне плевать. Самураи всегда смотрели свысока на ниндзя. Но еще ни один правитель не обходился одними самураями – все властители обращались при нужде к таким, как я.
Я начал загружать в голову мысли Ульриха Ларсена, готовясь надеть его лицо и стать им, – человеком, в обличии которого я обычно брожу по белу свету за пределами наших секретных частей, в которых я появляюсь под другими именами и лицами.
Глава 7
По воде, по земле, по воздуху… Петербург оставил в памяти такой же серый след, как Тронхайм. Будто везде теперь так промозгло и сумрачно. Пока плыл – штормило, и я не выспался. Из-за дорожных передряг не выспался и в Тронхайме. Хмурое предгрозовое небо подсказывает, что будет турбулентность, и я снова не высплюсь, вылетев из Осло и прилетев в Берлин. Сижу в ожидании крыльев уже с час и слепо смотрю в потолок – скучаю. А от скуки и нервничать начинаю сильнее – вида не показываю, а неспокойно становится.
Есть хочется жутко. Такой голодный, что проглотил бы… Но Степан Петрович не одобрил бы такой прожорливости перед ответственным делом. Остается только тихонько радоваться, что в стране с мясом трудно и меня ничто особо не искушает. Разве что рыба. А рыба тоже вообще неплохо… Привык я к ней – за семь лет трудно не привыкнуть. И к стране этой – привык. С годами мне ее даже покидать тяжело стало. Нравится она мне – норвежцы. И страна их нравится – Норвегия. Я и к шведам притерпелся, и к немцам притерся, и к англичанам подход нашел, но только с русскими и норвежцами я на одном языке разговариваю. Не в смысле, что я не знаю шведского, немецкого и английского, – имею в виду, что одних норвежцев я понимаю почти так же хорошо, как наших – русских.
Немец в строгом облачении кабинетной крысы оторвал меня от размышлений – обратился ко мне на английском с банальным вопросом и видимой охотой поговорить со мной на английском. Ответил ему на норвежском, что не понимаю, и погрузился обратно в мысли, не обращая на него больше никакого внимания. Надо мне подумать о страховке. У меня память ясная – на корке четко записано, что, кроме себя, никому доверять нельзя… не положено по приказу рассудка, а его приказы не положено оспаривать. Я воробей стрелянный – и стреляли в меня не только враги. Ведь в нашем деле всякое бывает – я во все планы начальства не посвящен, не все замыслы противника мне известны. Одни могут меня схватить, другие – от меня отречься в скверном случае или свалить все на меня в отвратной ситуации.