Боец тишины
Шрифт:
– Я же тогда не только в коробе, а вообще – на ногах держаться не буду! Буду ползать, как…
– Хватит! Хватит с меня твоего красноречия и сквернословия!
– А вы меня грубостью на такие изысканные выражения не толкайте.
Степан Петрович покачал головой, прогоняя раздражение. Достаем мы друг друга в последнее время сильно. Конечно, заперты мы с ним вдвоем на базе довольно давно. И все время нашего совместного заключения гоняет он меня без устали в глухом лесу за высокими заграждениями. Оба мы измотались совсем, и нам обоим в руках себя держать достаточно трудно стало. Не подходим мы с ним друг другу – на одной выдержке железной держимся и дело общее не губим. Нас же с ним, как космонавтов перед полетом,
– Триста шестьдесят секунд – и ты должен пройти! Трое суток на воде – и ты пройдешь!
На этот раз зубами скрипнул я, но после этого молчаливого протеста мне пришлось покорно кивнуть.
– Понял. Трое суток на воде.
Прикурил сигарету. Строгий Степан Петрович посмотрел на меня нахмуренно и покачал головой еще пасмурнее и серьезнее.
– Курить эту … кончай. Прекращай. Сейчас, я с этой … и покончи, сказал. Туши окурок. Дышишь плохо.
– Посмотрел бы я, как бы вы после такого дышали.
– Ты меня, старика, с собой не сравнивай – в твои годы я и не такое мог.
– Могли и делали – разные вещи. Так вы могли или делали, товарищ полковник?
– Прямо тебе скажу – не пошел бы я с тобой в разведку.
– А вы и не пойдете.
– Не дерзи старшему по званию.
– А вам мое звание неизвестно.
– Молод ты такие речи со мной вести.
– А вам и возраст мой неизвестен.
Он покачал головой – на этот раз опечалено. Верно, размышляет над решением Игоря Ивановича поручить ответственное задание именно мне. Степан Петрович призадумался и пожал плечами – не знает он, кто я, где был, что делал… что со мной делали. Он так только – догадывается.
– Не знаю, зарываешься ты, Слава, или просто нервничаешь – только ты не должен идти у этого на поводу. Сосредоточься на проходе и старайся пройти.
Он стукнул меня по плечу, поднимаясь на встречу Игорю Ивановичу, идущему к нам через рощу и сияющему на утреннем солнце генеральскими звездами. Эх, придет время, Игорь Иванович, и на моих погонах генеральские звезды зажгутся! Загорятся на ясном солнышке, слепя глаза людям и нелюдям!
Степан Петрович отдал честь Игорю Ивановичу и рапортовал о своих мучениях со Святославом Соколовым – со мной. Начальник меня в наших секретных частях частенько Славой зовет – Святославом или Ярославом… только бы Слава в конце получалось. Не причуда у него такая – просто, путаницы так меньше. Вроде с ним в моем лице связь многие люди имеют, а всех в итоге одним именем назвать можно. Вот он и называет всего меня одним именем.
Игорь Иванович в последнее время не высыпается, и вид у него помятый, несмотря на безупречно выглаженный китель и выстиранную до свечения белую рубашку. Он наклонил голову, приветствуя меня издали. Я ответил ему таким же коротким кивком.
– Соколов, время?! На этом, на третьем, этапе?!
– Триста семьдесят пять!
Начальник подошел, подпер рукой подбородок и начал напряженно просматривать в голове варианты.
– В каком месте останавливаешься?
– Ясно, в каком. В коробе. В проводке путаюсь.
– Пошли, Соколов… Скажу тебе…
Отошли в сторону. Игорь Иванович пнул шишку и присел на корточки перед хвойным муравейником, вдумчиво ковыряя его подобранной веткой. Сел рядом с ним, невзирая на поднятую им муравьиную армию, – прямо на настил колючей хвои. Прикурил еще одну. Он отмахнулся от дыма и кинул атакованную палку на землю.
– Слава, остановишься хоть на секунду – тебя будет ждать примерно такая реакция.
С неохотой потушил сигарету и стал рассматривать насекомых, среагировавших на вторжение крайне слаженно и агрессивно.
– Наглядно.
– Не сопротивляйся Снегиреву. Старайся, Слава. Изо всех сил.
– Понял. Пусть хоть шкуру спустит. Я справлюсь, Игорь Иванович.
Поднял палку, насадил на нее березовый лист
и воткнул в муравейник подобно победоносному знамени.– Снегирев – человек старой закалки. Он считает, что ты ему противишься всеми силами. А я считаю, что ты над ним просто насмехаешься.
– Нет, что вы.
– Слава, ты ведь смеешься над ним. Ты и мне в глаза молча смеешься. Я все вижу.
– Виноват. Веселый я, Игорь Иванович.
– Я понимаю… На войне у всех нас в груди не сердце стучит, а часы тикают. А в голове все другие думы одна сопровождает все время – о смерти, подстерегающей за углом или засевшей в засаде… и поджидающей всех нас, военных. Одна грязь у всех нас под ногами, одна темень над головой – находим мы на войне одно горе. Но мы не впадаем в отчаянье. Ведь, в итоге, – отчаянье одной из воюющих сторон решает исход войны, стирая в порошок войска, вооруженные и высокотехнологическим оружием. Ведь стоит воину потерять дух, – веру в своего предводителя, уверенность в своих силах – он потеряет память, а следом и разум, и волю… и силу. Но мы не поддадимся отчаянью.
– Так точно.
– Мы выдержим и выждем, когда и война, и время позволят нашим бойцам взять в руки отчаянье как оружие и направить его против противника, – тогда, в решающем сражении, мы сокрушим врага. Но не пришло еще наше время. Мы еще стоим на месте, – не сдавая прежних позиций, но и не занимая новых высот, не продвигаясь вперед. Нашим бойцам еще приходится преодолевать изнеможение и неизвестность, неопределенность и страх одной решимостью. Мы должны ждать и стараться сохранить остатками всех своих сил воспоминания о чистоте и свете, стремиться найти среди разрушений и смертей хоть осколок радости, хоть лучик веселья. Ты прав, Слава… Ты верно поступаешь, не тоскуя в засадах и не унывая в ожидании приказа к наступлению, – ты всегда готов к нападению… к защите своей страны или к захвату чужой.
– Вы, Игорь Иванович, конечно, мысли мудрые высказали, только вы, про меня рассуждая, маху дали – вы в мою голову запихнули размышления умнее тех, что на деле. У меня в голове места, может, и много, только всему не достает. Так что я, Игорь Иванович, и на войне, и так – всегда веселый такой.
– Не ври мне, Слава.
– Не вру.
– Не дурак ты всегда веселым оставаться. Вижу я все. Тяжело воевать стало?
– Как вам… как всем нам. Только что с того? Не важно, – по нашей воле или по чужой все своим чередом идет… война идет на нас, мы идем на войну. Война ничьего согласия не спросит, ничьего протеста слушать не станет. Жестка она с нами. Но и мы с ней жестки – вопросы ей не задаем, начищая оружие, ответы ее не ждем, начиная сражение, и на ее вопросы не отвечаем, вступая в очередную схватку.
Начальник через силу поднял углы рта, стараясь рассмеяться.
– Верно все, Слава… Всем бы такими умными, как мы быть, не тратили бы мы столько времени на войны… вернее, воин никаких и не было бы…
– Не было бы войн, не было бы и людей – мы друг другу, как лебеди, верны вовек, а в одиночестве оставшись гибелью обречены.
– Вели бы войны умные люди, и людей никаких бы не было…
– Была бы одна война – настолько простая, что веселая, настолько короткая, что не скучная. Такая война, что – всех и все одним ударом и к черту! Такая, что со всем и всеми покончила бы и, не начинаясь, кончилась бы! Только не время мечтать и в отчаянье впадать! Время на нас, подчиненных, как немец, четко рассчитанные планы строит – скупые отчеты про нас пишет, с точностью наши растраченные секунды считает и отмечает их нашими промахами. Время над нами, подчиненными, как англичанин, надзирает зорко – задачи задает сложные и их решения к скорому сроку просит приказным порядком, кнутом махая, напоминая о наказании за неисполнение. Тяжела у времени служба – требует оно все наши силы, всю скорость. Так что останавливаться и отставать нам никак, Игорь Иванович.