Чтение онлайн

И замер, едва переступив порог. Кучка зевак столпилась вокруг висельника. Одетое в белый балахон тело тихо раскачивалось под скрип потолочной балки, к которой была привязана веревка.

– Что ж, – заключил Уилл Фолл, – должен сказать, зрелище вышло весьма реалистичное.

– С меня и этого вполне достаточно. Не думаю, что захочу увидеть такое еще раз, тем более по-настоящему, – отозвался я.

– Какой же тогда из тебя лондонец, если ты и в Тайберне ни разу не был. Мой покойный папаша нарочно вез меня в такую даль, только бы показать, как вешают преступников.

Эту песню я и прежде слышал: ты не будешь настоящим лондонцем, если не сделаешь того-то и не сходишь туда-то… По каким-то непонятным мне законам это что-то всегда оказывалось малоприятным, хотя и захватывающим, предприятием. Обычно я либо не обращал внимания на подобные советы, либо отшучивался.

Но сегодня мне было не до смеха. После встречи с Сэмом остался осадок. На кончиках моих пальцев еще ощущалось прикосновение к веревке на которой повесился Робин. Я и перевести дух не успел, как уже созерцал труп повесившегося в амбаре человека и толпу любопытных зрителей, совсем как в Тайберне. Я не видел тут ничего забавного.

– Кстати, неплохо взять с собой какую-нибудь девицу, – Уилл обернулся и понизил голос, – особенно необъезженную. Поверь мне, они просто обожают глазеть на то, как вешают людей. Особенно если те корчатся и извиваются. Ничто их так не заводит, даже приворотные зелья. Твоя подружка опомниться тебе не даст, как вы уже будете кататься по земле. Тебе лишь останется отыскать подходящий уголок.

– Я запомню, – кивнул я. Интересно, присутствовала ли когда-нибудь при казни Нэлл?

Уилл обернулся еще раз. Раскрасневшаяся на солнце Одри, его «девица», знала свое место и следовала за нами на расстоянии. Она стала местной знаменитостью с тех пор, как обнаружила тело Робина, в частности благодаря слуху о копыте на одной ноге несчастного безумца. Мне было любопытно, понравилась ли ей похожая сцена, сыгранная в амбаре. Правда, я не очень уверен, можно ли тут говорить о человеческих склонностях, а точнее, о склонностях слабого пола. Между тем Уилл не унимался (похоже, ему была по душе тема о женщинах и виселицах):

– А представь, в какой экстаз может ввести женщину «смерть предателя»… [11]

– Ты встречал таких?

– Живу надеждой.

– Стране нужно больше предателей.

– Несомненно, – подхватил Уилл, не обращая внимания на мой ироничный тон. – Побольше типичных, банальных предателей. Те, что вроде графа Эссекса, не годятся. Им только головы рубят. А конечности и потроха оставляют нетронутыми.

Я перевел взгляд вперед, на поля и на особняк, высившийся за ними. Оказывается, с какой стороны ни подходи к нему, он неизменно занимает главенствующее положение в открывающемся пейзаже.

Уилл и его подружка были в числе тех, кто собрался поглазеть на висельника. Внешность Одри и правда была самой заурядной. Блюла ли она целомудрие, неизвестно. Но даже если блюла, то, судя по полным обожания и преданности взглядам, которыми она одаривала Фолла, это ненадолго.

Сцена в амбаре, как вы уже догадались, была всего лишь разыграна, но, скажу вам, весьма правдоподобно, чтобы ввести в заблуждение человека, стоящего в нескольких ярдах от входа. К тому же все действо происходило в тени. «Самоубийца» болтался на страховочных тканых ремнях, которые на спине крепились к веревке, а саван прекрасно скрывал все это хитроумное приспособление. Петля вокруг шеи, разумеется, тоже была фальшивкой, чем-то вроде льняного лоскута, который бы сам легко разорвался, случись что. Безотрадную картину призваны были дополнять страшная гримаса и предсмертный сип из передавленного горла – короче говоря, уловки, которые обожает любой актер (ведь все мы в душе немного дети). Само собой, тело висельника просто обязано было раскачиваться из стороны в сторону. Не скажу, что так уж приятно вытворять подобное на высоте шести футов над землей без опоры под ногами, однако на что не пойдешь ради возможности изумить толпу и заодно вить ее на путь истинный.

Итак, «Братья Пэрэдайз» (а звали их, кстати, Питер, Пол и Филип) сочинили и поставили еще одну пьесу, завершение которой я увидел в амбаре. На этот раз в качестве воспитательного сюжета была выбрана история Иуды Искариота, предавшего нашего Спасителя. Зрителям был предложен печальный рассказ о тридцати серебрениках, вероломном поцелуе в саду, об одержимости предателя и о том, как он повесился на старом сухом дереве. Как я понял, с задачей своей трио справилось прекрасно, особенно удалась им последняя сцена. По словам Уилла Фолла, вышло весьма реалистично. А для неискушенных

работников поместья, думаю, эффект оказался ошеломляющим, поскольку они были лишены тех способов приятного времяпрепровождения и развлечений, к которым прибегали лондонские жители, а именно: регулярно посещать публичную казнь через повешение и, если повезет, казнь предателей.

Выждав паузу, для эффекта выдержанную после сцены повешения Пола Искариота-Пэрэдайза (вновь нацепившего рыжую бородку), Питер, предводитель этой благочестивой троицы, шагнул вперед и, как и в Солсбери, принялся за очередную поучительную проповедь. Снова он звал нас на пуританский манер «братья и сестры», хотя истинные пуритане никогда не снизойдут до таких вещей, как театр и драма, даже если речь идет о постановке библейского сюжета. Я не совсем разбирал, о чем толкует этот святоша, но кое-что мне удалось уловить: он обличал жадность и тягу к накоплению богатства, скупость и зависимость от презренного металла, и, на всякий случай для полного понимания, скряжничество и роскошь. Искариот искушаем был тридцатью серебрениками! Узрите, в какую бездну отчаяния повергла его жажда наживы! Прочь, алчность! Да не будете вы одержимы скупостью и жадностью! Грядет день, когда богато погонят из его замка и место его займет неимущий! Пока лились эти речи, я думал: как и предыдущая «проповедь» на рыночной площади, нынешняя звучала в слегка бунтарской манере. Знал ли Элкомб, более того, знала ли сама леди Пенелопа, что святоши-лицедеи, злоупотребив ее покровительством и великодушием, пустились в еретические нравоучения о вреде богатства и собственности, здесь, на окраине ее же владений? Это к счастью, пожалуй, что большая часть глубокомысленных идей Питера-проповедника не дошла до умов собравшихся вокруг. В конце концов, интересы их ограничивались лишь эффектной сценой самоубийства Иуды. Но, как бы то ни было, старший Пэрэдайз, с его белой густой бородой и суровыми бровями, был сильным оратором, хотя, возможно, сам о том не догадывался. Он буквально рокотал, подобно могучим раскатам грома. Полагаю, силы физической ему так же было не занимать, как и его братьям. У меня уже был шанс убедиться в том, что братья могут за себя постоять: достаточно вспомнить, как «Каин» заехал дубиной крестьянину Тому и потасовку, развязавшуюся после.

И еще меня интересовало, дошли ли до Пэрэдайзов слухи о смерти Робина и не использовали ли они это под шумок для собственной выгоды. Но даже если так, мог ли я обвинять их в подобном поступке? Это в природе актеров всех времен и народов – ловить момент, оставаться на плаву, на гребне волны сиюминутного, которая несет их к успеху.

С другой стороны, слишком уж гладенькое выходило совпадение: повесившийся безумец в лесу и выбор Пэрэдайзами истории про Искариота.

Если только Робин повесился сам.

Визит к Сэму лишь умножил мои сомнения, так и не дав ответа на волновавший меня вопрос. С целью получить хоть какую-то ясность я решил осмотреть место, где нашли тело лесного дикаря. Дерево я нашел быстро – земля вокруг него была сильно истоптана. Нужная ветка тоже сразу бросалась в глаза – длинная, ровная и относительно низко расположенная. Обрубок веревки до сих пор свисал с нее.

Было тепло, но у меня мороз пробежал по коже.

Ничто из того, что я здесь видел, не подтверждало моих подозрений. Но и не опровергало их. И вся беда в том, что я бессилен был что-либо сделать с этим, Уверен, Ричард Синкло и Томас Поуп выслушали бы меня с пониманием и сочувствием, но вряд ли смогли бы помочь, даже если бы очень хотели. В поместье мы не имели никакого веса, оставаясь лишь гостями, которым к тому же заплатили, дабы они отыграли представление. Поэтому, что бы ни творилось во владениях Элкомба, нас это никоим образом не касалось. А самоубийство чудака из чащи, даже если оно произошло при весьма странных обстоятельствах, вскоре, несомненно, забудется, тем более накануне такого важного события, как свадьба наследника.

Но, похоже, с последним как раз были проблемы. Многочисленные слухи о том, что Робина вздернули лесные духи и прочая нежить или что его душу прибрал к рукам сам Старый Ник, не только не утихли, но в час, когда сердцам и помыслам жителей Инстед-хауса следовало быть обращенными к грядущему бракосочетанию Генри и Марианны, активно препятствовали этому, привлекая к себе слишком много внимания.

Кто-то из господ, надо полагать сам лорд Элкомб, пришел к выводу, что пора поставить точку на истории с кончиной лесного дикаря, и посчитал нужным прибегнуть к помощи со стороны, чтобы окончательно прояснить ситуацию.