Бег по краю
Шрифт:
– Тогда жизнь – это невыносимый ужас. Невозможно осознавать, что все тщетно, а впереди только смерть.
– Многие не задумываются ни о смерти, ни о тщете жизни.
– Но наступит последний день, когда придётся заглянуть в бездну.
– Да, наступит.
– Я понимаю Вас, мы олицетворяем свой страх, создаем его образ и называем этот образ Богом.
– Тебя что-то беспокоит?
Смерть вещает, что все попытки рыцаря тщетны, он и его друзья – «обречены». Смерть уже пришла и уйдёт только с ними, со всеми ими: «И в вашем мраке, и в том мраке, в котором мы все пребываем, вы не отыщете никого, кто выслушал бы ваши стенания и растрогался вашими страданиями. Утрите слёзы и отражайтесь в своей
И в этот момент приходит озарение, смысл или возможность его обрести через спасение новых, невинных и влюблённых друзей Рыцаря, радующихся самой возможности жить, любить, растить детей, с которыми Рыцарю было так хорошо и покойно.
И уже не важно, где он Бог и есть ли он вообще или существует только пустота, и можно ли получить ответы на все его вопросы, – так как теперь есть шанс в этой жизни обрести долгожданное умиротворение, потому что есть путь, судьба, предназначение, и, осознав это, Рыцарь, не колеблясь, воспользуется такой возможностью.
Рыцарь проиграл шахматную партию, проиграл свою жизнь, но проиграв – он выиграл, спасая молодую жизнь...
Лидия Андреевна почему-то вспомнила этот фильм сейчас. Ей тоже пока дают отсрочку, но зачем? Шахматная партия её не закончена, но уже проиграна, можно делать ход ферзём, но все аккуратно выстроенные ею по клеточкам и стоявшие ровными рядами фигуры давно полетели и валяются ненужным хламом на столе… Можно сделать ещё несколько движений, но шах и мат… они видны любому стороннему зрителю. Где и в чём была её ошибка? И почему, если Бог есть, он оставил ей пустоту?..
…Вышли из кинозала в распахнутый майский город, задыхаясь от радости, что так неожиданно пришло тепло, и вся жизнь была впереди: лежала как на ладони, вернее, была сама ладонь со всеми её морщинками и чёрточками. Видно, что линия жизни длинная, а остальное разгадать не можешь. Как наскальный рисунок, выкопанный из-под многовекового слоя пыли. Рисунок отмыли и отреставрировали, но это только сделало загадку ещё более таинственной.
Шли по шумной центральной улице; поднялись на крышу старого храма, на которой власти почему-то решили сделать небольшую кафешку, где кормили такими малюсенькими пончиками, что они напоминали фасолины, насквозь промасленными и сладко хрустевшими своей поджаренной корочкой, и увидели старую площадь, усыпанную цветным горошком людей…
Фёдор рассказывал им о режиссёре и о том, какой глубокий смысл тот заложил в свой фильм. Лида слушала и в глубине души удивлялась, как так можно всё понять и разгадать. Прямо не фильм, а чемодан с двойным дном и кодовым замком! Замок видишь, а двойное дно нет. У неё от фильма осталось чисто эмоциональное потрясение, ожог до волдырей, всё болит, мокнет и не заживает.
А потом стал читать свои стихи.
* * *
Бабье лето ещё впереди,
Серебрится в лучах паутина,
Что не сбили, лупцуя, дожди.
Вся иссушена – в трещинах – глина.
Но уже леденеет к утру
Выдох озера, севший на травы.
Этот выдох с щеки не сотру…
Режет слух крик вороны картавый:
Оседлала слабеющий сук,
Что не выпустил листья по маю.
Сохнет тополь, таивший недуг,
Наклоняясь к земле, ближе к краю.
Сохнет тополь, ветвями сучит
И ломает усохшие пальцы.
И, качаясь, ворона кричит,
Что мы все в этом мире – скитальцы.
* * *
И жизнь нельзя остановить.
Проходим мы,
Но время вечно.
И Бога нечего гневить
Лишь тем, что жили не беспечно,
Что всё пытались ухватить
Звезду, летевшую под осень,
Что успевала осветить
И нас, и вас…
И свет тот носим
В заблудших душах,
В суете
Зовущих собственное эхо…
И видим тут же в темноте
Лес рук,
Чья цель – флажок успеха.
Лида боковым зрением посматривала на этого высокого красивого молодого человека и чувствовала, что внутри неё зарождаются странные и пугающие её эмоции, вырастающие, будто подснежники из-под только что сошедшего снега, когда ещё нет никакого намёка на зелёную шелковую траву. Подснежники вытягивают свои шеи, словно желторотые мокрые птенцы к весеннему солнцу.
Приятель Андрея был явно его умнее и интереснее. Речь его завораживала, словно огонь в камине: смотреть бы и смотреть, чувствуя, как по телу распространяется успокаивающее тепло. Огонь весело облизывает высохшие ветки прошлой жизни, норовя забросать искрами половицы у открытой дверцы… Раздави ногой скорее, видишь, вон ту, что упала слишком далеко, не на металлическую подкову! Зачем стоишь и смотришь, как медленно чернеет краска на половице, поднимая ещё еле различимую струйку дымка?
И вот уже у Лидочки ёкает сердце, будто она оступилась и летит кубарем вниз с осыпающегося под ней обрыва, на дне которого притаилась прошлогодняя листва. Впрочем, откуда у Лидочки может быть прошлогодняя листва? Деревья только ещё выбрасывают клейкие копья своих листочков… Вся жизнь пока – невспаханное поле, поросшее молоденькой травой, по которому идти и идти… И так хочется прийти к другому концу поля не утратившим своих детских иллюзий о том, что жизнь прекрасна и ты обязательно отыщешь свой цветик-семицветик, чтобы загадать самые несбыточные желания. И они однажды сбудутся. Только надо понять, какие желания для тебя главные.
Но Фёдор нравится ей всё больше. Он взрослый и такой загадочный, в отличие от хилого Андрея, похожего на растение, которое запрятали в подпол, подальше от яркого света. Андрюша же совсем мальчик! Она почему-то всё ещё воспринимает своих ровесников как детей. Ей казалось, что и Фёдор симпатизирует ей. Было только одно «но»… Фёдор был женат, имел пятилетнего сына и жил у тёщи. Его мать обитала в далёком уральском городке с двумя взрослыми дочерьми и внуками в одном доме. Как она поняла, раз в год Фёдор приезжал в гости к матери, но оставаться надолго там не было никакой возможности. В их город он отправился за дипломом, ещё будучи студентом женился, устроился здесь на работу, да так тут и осел.