Бег по краю
Шрифт:
…Почему Лидия Андреевна не хотела, чтобы Василиса вышла замуж? Был ли это эгоизм? Наверное, да… Ребёнок – это сначала просто твоё, твоя кровиночка, которой ты безгранично предан и служишь день и ночь. А потом кровиночка эта уже не твоя: она удаляется от тебя всё дальше и дальше, как бумажный кораблик, выпущенный из рук, чтобы плыть по весенним ручьям. Кораблик был заботливо сложен, чтобы стать подхваченным бурными мартовскими ручьями. А ты бежишь рядом и любуешься плодами своего труда, а потом вдруг всё, внезапно оступаешься, подвёртываешь ногу – и кораблик несётся прочь, становясь всё меньше и меньше, превращаясь в еле заметную точку, несётся, чтобы влиться с ручьём в большую реку. А ты сидишь в луже, растирая лодыжку – и позвать на помощь некого. Чтобы подняться, нужно хотя бы почувствовать опору в протянутом тепле ладони, за которое можно цепко ухватиться скрючившимися в агонии пальцами.
30
Когда
Одноклассницу нашли только по весне. Она выплыла в 60 км от города, видимо, спрыгнув с городского моста в тот магнитный осенний день, когда всё в природе напоминало о бренности жизни да быстротечности и безболезненности листопада, когда всё живое отболело и высохло. На наружном подоконнике их частного дома нашли её часы. Часы стояли и показывали странное время. Восемь часов. Без двадцати восемь её видели раскрасневшейся, как пион, куда-то бегущей… Вася долго потом думала, что за причина могла толкнуть девочку побежать прыгать? Плавать она не умела. И зачем она вернулась, неужели только затем, чтобы оставить свои часы? Чтобы сказать родным, что её время остановилось в восемь часов? Или всё же очень хотела увидеть и услышать кого-то, кто остановит запущенный в ней механизм самоуничтожения, не признаваясь себе в том? Рванулась в смерть, не понимая, что это окончательно и бесповоротно…
Учителя приписывали девочке несчастную любовь к мальчику из их класса… Могло ли это быть? Вася тогда не думала, что могло… Её лучшая подруга, которая погибнет восемь лет спустя, разобьётся на автомашине, выйдя замуж за армянина и уехав из города навсегда, говорила, что это так. Васе было смешно её слушать. Подруга была откровенно некрасивая, мужеподобная, с характером, свойственным сильному полу, она потом работала в солнечной Армении после строительного техникума прорабом на стройке. Мать, растившая её без мужа, вернее, муж пил где-то в окраинных трущобах после непродолжительной отсидки, что они тщательно ото всех скрывали, всем рассказывала, какая дочка у неё красавица… Подруга буквально вешалась на высокого статного красавца Олега в интеллигентских золотистых очках, отец которого был в горисполкоме какой-то важной шишкой. Васе тоже немного нравился Олег, но не настолько, чтобы приписывать себе роман с ним. Подруга, вся раскрасневшись, как после бани, взахлёб доказывала, что утопленница приревновала Олега к ней и, поняв, что она потерпела поражение, взяла и утопилась. Утверждения подруги казались Василисе странными, невероятными, чудовищными… Утопленница была забитой, совсем бессловесной девочкой с предпоследней парты, с которой никто не хотел водить дружбу. Казалось, что она вообще не умеет разговаривать. Учителя выжимали из неё ответы, будто сок из завяленной морковины, сжимая её в кулаке, в тщетной надежде выдавить хоть капельку. Когда у них был медосмотр, у девочки нашли настоящих вшей. И это на закате Советской власти! Класс переглядывался, строил гримасы, раскачивался на шарнирах и пружинах, корчился в ужимках, муссируя этот вопиющий факт. Вася даже не понимала, как мог Олег вообще общаться с такой. Но и эта девочка, и Васина подруга ходили к Олегу домой, то есть обе они вроде бы как дружили с ним. Сама Василиса никогда не была у Олега дома, хотя, наверное, хотела бы. Говорят, что утопленница приходила к Олегу в тот роковой последний вечер…
На похоронах одноклассницы классная обняла Олега за плечи и отправила домой. Учительница сказала тогда: «Не делайте из одной трагедии другую». Девочку отпевал пьяный в дрезину чёрный попик, маленький, горбатый и страшный, как Карабас Барабас… Василиса слышала, что таких, как погибшая, не отпевают… Но почему-то её набожная мать брала этот грех на душу...
Может быть, этот поступок девочки был оттого, что молодость ещё не верит, что всё окончательно и бесповоротно; ей кажется, что всё просто не всерьёз? Как игра какая-то? Но нет, совсем не была похожа растрёпанная и запыхавшаяся девочка, бегущая по городу, на играющих в горелки. Василиса потом несколько лет словно прокручивала в замедленных кадрах эту историю. Одноклассница, бывшая настоящей серой облезлой мышью, которую никогда не замечали окружающие, вдруг выделилась из толпы детей, пугая их страшной реальностью будущей жизни: ниточки её, оказывается, так просто можно оборвать в любой момент…
31
Василиса до ужаса боялась умерших. Когда в их подъезде выставляли крышку гроба, она робела
выходить из дома в подъезд, и, если очень было надо, то просила отца проводить её. Чего она боялась? «Бояться надо живых», – говорила бабушка. Но живых она пока ещё не боялась… Слово «смерть» вызывало у неё какой-то мистический ужас. Она вприпрыжку неслась мимо страшной соседской квартиры… Она пулей пролетала мимо украшенной нежными рюшами крышки, вдыхая свежий запах недавно струганной доски, стараясь не смотреть на гроб. Её никогда не брали на чужие похороны. Но однажды, когда она гостила у бабушки в деревне, умерла соседка через дом, тётя Люся. Василиса немного дружила с её внучкой, хороводилась с покойной и её бабушка. Не проводить в последний путь в деревне было нельзя.Она стояла рядом с бабкой, стараясь не смотреть на жёлтое, сморщенное, будто печёное яблоко, лицо, лежащее в небесно-голубом ящике с оборками и обрамлённое васильковым шёлковым платком с какими-то белыми разводами, напоминающими парашюты одуванчиков, парящие над озером; просто смотрела в пространство, ушла в себя…
Думала о том, что вот эта страшная бабушка тоже когда-то была девчушкой, перед которой вся жизнь лежала раскатанной скатертью и казалась бесконечной, будто бескрайние российские просторы. А пролетела, как брошенный мячик в детской игре. И не поймали, и обратно не кинули… Пролетела мимо протянутых рук в кусты колючего шиповника, растущего средь зарослей чертополоха под забором. Да ещё волосатая крапива выросла, как страж на пути, ощерилась всеми зубьями своих листьев. И не сунешься. Девчушка кого-то страстно любила, выходила замуж, в муках рожала детей, строила дом и выращивала огород, постепенно превращаясь в дебелую бесформенную тётку, всё меньше обращающую на себя внимание, но чей молодой лик всё явственнее проступал в её детях и внуках. Да, она умерла, но оставила частичку себя в них. И в этом была мудрость жизни и её жестокость. Словно выполотый никчёмный сорняк проявлял свою живучесть и продолжал буйно куститься молодыми побегами. И всё же была для Василисы какая-то пока ещё не понятая чудовищная несправедливость в том, что вот человек жил, карабкался по осыпающемуся склону вверх, год от года слабея от долгого и изматывающего маршрута, но вырастил детей, создал уютный дом, в котором для него рано или поздно не оказывается места.
Она спрашивала себя, почему люди боятся даже любимого человека, перешагнувшего последнюю черту, и торопятся вынести поскорей даже самого любимого покойника из дома?
Она подумала тогда, что не хочет стареть, превращаясь в такое же печёное яблоко, чтобы потом навсегда исчезнуть с лица земли, хотя и оставив себя в детях и делах. Она не хочет, чтобы по небу плыли только что вылупившиеся пушистые лебедята облаков без неё. Она не хочет, чтобы кто-то без неё утопал по пояс в некошеной траве, запутавшись в сетях вьюнка, нежно оплетающего розовые шапки клевера, из которых можно было выдёргивать соцветия по одному и высасывать их сладостный сок, осыпая руки жёлтой пыльцой, будто сухим колером.
32
В тот вечер они опять разругались. Василиса сказала, что идёт в кино на последний сеанс. Лидию Андреевну захлестнула налетевшая, будто штормовой ветер, ярость. Она сама не могла ясно назвать её причину. Просто она представила, что её девочка будет сидеть в обнимку в кинозале со своим никчёмным новоявленным приятелем Илюшей, способным выдувать лишь мыльные пузыри и радостно подпрыгивать, видя их переливы… Он и провожать-то домой её не пойдёт, так как боится опоздать на последний автобус, уходящий в пригородную черту города, что почти город, но рядом с кладбищем, ощерившимся многочисленными мачтами вросших в ил судёнышек. И её девочка побежит одна по пустым и тёмным улицам… Нет, сначала он будет важно сопеть и гладить её круглые коленки, потом положит свою грязную руку на её грудку, а после, прежде чем вскочить в свой пригородный автобус, попытается измазать её слюнями, в которых наверняка живёт какая-нибудь гадость.
К тому же, она сама же не была в кино очень давно. И ничего. В конце концов, она могла бы составить дочери компанию…
Ярость была огромная, страшная, накрывающая с головой мутной волной, захлёстывающая лодку через борт и мотающая её из стороны в сторону, заваливая то на один бок, то на другой, грозя перевернуть…
Теперь Лидия Андреевна уже и не помнит, какими словами она обзывала дочь и что ей кричала, только Василиса всё равно нарочито хлопнула дверью, будто проводница задраила вход в вагон, уносящий дочь в неизвестном направлении…
Потом Лидия Андреевна разглядывала пять сизых синяков с лиловым отливом на предплечье дочери, напоминающих отпечатки пальцев на тетрадке первоклассника… Сначала она даже хотела ужаснуться, решив, что это сделал Илья, но потом поняла, что он ни при чём… Она даже вспомнила это ощущение нежной юношеской кожи, сжимаемой побелевшими от напряжения пальцами, пытающимися её отжать, как бельё. Ей страшно захотелось отогнать от себя эту всплывшую рыбину-картину, стукнуть старым веслом по вынырнувшей голове… Впрочем, это было уже не в первый раз и вполне привычно. Грозу ведь не вспоминают, а дышат посвежевшим озоновым воздухом, радуясь умытой листве и воспрянувшей, потянувшейся к небу траве…