Чтение онлайн

Дезард напал быстро, резко, ударил, словно кто–то нажал спусковой крючок арбалета, и пружина разжалась, а болт устремился к своей цели и чуть не пробил плоть и кости, завершив всё одним ударом. Но тогда всё было бы слишком просто, слишком сказочно и неправдоподобно. В жизни, как известно, всё гораздо хуже и сложнее, чем представляется юнцам, наслушавшихся тех самых баек и историй от своих родных да наёмников, с которыми им удалось изредка встречаться, сбегая из–под почти всевидящего родительского ока в трактиры и прочие «запретные места». Кровопийца никак не ожидал от человека такой прыти, он едва сумел отскочить в сторону, чтобы избежать двух клинков, готовых не только ранить его, но и обжечь, а огонь он ненавидел, как ни один из вампиров. Но это пламя было не таким, не обычным, оно было невидимым, заключённым в его изогнутых эльфийских клинках, оно полыхало где–то там, внутри, но выпускающее свою мощь наружу, когда это было нужно владельцу, как, например, сейчас. Этой бой обещал стать действительно запоминающимся. Вампир даже подумывал сейчас обратить этого человека, он был бы хорош в роли ночного кровопийцы со своими умениями, со своей клятвой о молчании, которая не позволила бы ему разболтать их секреты. О, да, старый барон всё ещё был полностью уверен в своей победе, потому что его способности лежали далеко за человеческим пределом. И сейчас говориться не о магических способностях, иллюзии и прочих «вампирских фишках», нет, в большей степени сейчас кровопийца думал о том, что и силой, и скоростью, и умением он превосходит своего противника, у него была целая вечность, чтобы научиться выживать, а, значит, и сражаться. Ведь он же вампир, причём далеко не обычный, он был так же куда сильнее и своих собратьев, с которыми и то не все могут справиться. В двух пунктах своих убеждений барон был, безусловно, прав целиком и полностью, ведь облик ночного хищника всё–таки имеет свои преимущества, которые, тем не менее, уравновешиваются постоянной нестерпимой жаждой и поистине звериной яростью, которая иногда заволакивает сознание того, кто решил ступить за эту черту, оставленную лунным светом. Но лишь в двух. Он действительно в совершенстве отточил и умел пользоваться тем, что ему дала ночная тьма. Точно рассчитывал силу, всегда передвигался так быстро, как это было возможно, но именно поэтому он и походил больше на хищного зверя, нежели на настоящего профессионального воина. А таким как раз–таки являлся его противник. Кровопийца, будь он сейчас обычным человеком или хотя бы обычным вампиром, не имел бы ни единого шанса против Дезарда, но он то не был ни тем, ни другим, а, значит, этот бой будет серьёзным. Серьёзнее, чем все те, что им уже пришлось пройти до этого. Поняли они это одновременно, но, видимо, слишком поздно, потому что сразу же кинулись друг к другу, не оставляя себе времени на раздумья и психологические игры. Вампир часто применял их, потому что его это хоть как–то развлекало, разгоняло вечную скуку, которая преследовала его изо дня в день.

Но сейчас он был зол, зол на себя за то, что не кинул на этих наглецов сразу всё, что у него было, чтобы убить их ещё под аркой, за свою глупую непредусмотрительность и собственное великодушие, из–за которого позволил им выбирать между охотой и поединком, который можно считать более–менее честным. Злился так же и на человека, который вопреки всем его предположением оказался достойным ему противником, возможно, единственным из тех, что посмели потревожить покой его старого жилища. И именно этот человек по нелепой случайности принял его вызов на поединок. Какая жестокая ирония судьбы.

Однако ему уже было пора отойти от мыслей. Хотя время в его голове будто бы замедлилось, каждый миг растянулся на несколько минут, но он всё равно уже чувствовал жар, исходящий от эльфийских клинков, которые всё ближе становились к его худому, казалось, измождённому телу. Но мало кто мог вообразить, какая на самом деле сила скрывается за плёнкой, на которой кто–то старательно изобразил немощного старика. Как невероятно ловко этот истощённый вампир способен избегать ударов в последний момент. О, да, ему это доставляло несравненное удовольствие, какое–то садистское. Он позволял своему противнику почти нанести удар, он был уверен, что тот уже чувствует, как его оружие вспарывает ненавистную мёртвую плоть кровопийцы, как ломаются под напором стали или дерева его кости, как его охватывает агония боли, как он умирает. А потом это бартасово порождение ночи уходит в сторону так, что бы смертельный удар прошёл лишь на толщине волоска. И вампир ухмыляется, смотрит, как недоумённо переводит взгляд со своего оружия на кровопийцу охотник, как эта неудача, едва не ставшая решающим доводом в пользу человека, разрушает даже самые фанатичные надежды, колеблет даже самую каменную уверенность. Как у искоренителя нечисти буквально опускаются руки, а кровопийца наносит свой последний, жестокий, заканчивающий мучения несчастного, удар, когда ему уже надоедает наслаждаться полной беспомощностью своей жертвы. И сейчас он сделал точно так же. Взвинтил своё восприятие до невиданных высот, и вот оба меча один за другим проходят мимо, не достигают своей цели. Он ловко уклоняется в сторону, отходя на достаточно большое расстояние, чтобы Дезарду не удалось тут же сделать следующий выпад. Этому человеку ни за что не поспеть за его сверхъестественной скоростью. И вот мёртвый барон уже снова готов наслаждаться своим пусть ещё не окончательным, но всё же триумфом, однако этот человек даже не показал, что его смутил такой неожиданный промах. Даже напротив, он, будто бы, ожидал подобной подлости со стороны своего противника. Хотя пока вампир списал это на маленькую продолжительность их боя, ведь, по сути, вампир ещё даже не начал показывать, на что он на самом деле способен, ещё недостаточно сломил своего противника, ведь этот приём он использовал скорее как последнюю каплю, как довершающий удар в кулачном бое, который подкашивает ноги противника. Но сейчас это хотя бы могло ускорить расправу над этим ничтожным человеком, который посмел думать, что сможет просто так выйти на поединок против такого старого и могущественного вампира, как он. Причём не просто выйти, а ещё и победить! Как ему такое в голову вообще могло прийти?! И он снова рассвирепел. Снова в нём восторжествовала звериная сущность хищника до этого ещё скрывающаяся под личиной насмешливого господина этого замка. Его взбесила эта холодная маска на лице человека, его невероятно спокойные и уверенные льдисто–голубые глаза, его руки, которые так крепко сжимали оружие. И он напал. Кинулся на этого бартасовски противного ему человека, пытаясь разорвать ему когтями, совершенно забыв обо всей той хитрости и умениях, которыми он обладал и владел в совершенстве. Возможно, это и стало началом его конца.

Первый взмах его резко удлинившихся по мысленному приказу страшных когтей на правой руке Дезард парировал одним мечом, заставив их соскользнуть по лезвию клинка, одновременно с этим поворачиваясь и пытаясь достать своего противника вторым мечом. И ему это удалось, ведь глаза кровопийцы, как вы помните, застилала безумная пелена, как это недавно случилось с Адрианом во время боя с монстром из Бездны. Вампир почувствовал, как огонь, спрятанный в металле умелыми колдунами, вырывается наружу, как вспыхивает внезапным пожаром, опаляя его мёртвую плоть. Боль захлестнула этого зверя с головой, но зато вернула ему рассудок, охладила пыл не хуже ведра ледяной воды из горного источника. Заставила его снова трезво оценивать ситуацию, а не бросаться, сломя голову, на этого опасного человека с необычным для его расы оружием. Старший Марг понял это, бросив лишь мимолётный взгляд на своего противника, понял, когда смотрел ему прямо в глаза, которые вдруг перестали быть похожи на рыбьи стекляшки, а снова стали, как и до этого, умными, проницательными, но всё равно по–звериному жестокими. Тогда он понял, что нужно действовать сейчас, не дать проклятому кровопийце придумать идеальный план, который позволит ему победить. Не дать ему использовать даже одну третью из тех способностей, что даёт ему его чудовищная сущность, которую на этой ступени не скрывал уже и внешний вид. Нельзя дать ему уйти в тень, стать там невидимым, не дать ему подчинить эту темноту, как он сделал это тогда, в самом начале их пути, под аркой. Не дать ему очаровать себя взглядом этих глубоких янтарных глаз. Не дать ему скрыться в одном из своих портретов, чтобы всегда знать, откуда, как и когда будет атаковать этот сверхъестественное кровососущее создание. Не дать ему обратиться в туман, который позволит ему восстановить силы и залечить ту рану, которую молчаливому убийце уже удалось нанести. Дезард уже сейчас видел, как прямо на его глазах края раны тянуться друг к другу, как обугленная кожа отваливается, а на её месте тут же появляется новая со следом ожога, будто бы оставленным много–много лет назад. Этот вампир имел просто невероятно быструю регенерацию, а значит, бой нельзя было затягивать ни на одну лишнюю секунду, ведь она могла тут же стать последней для старшего брата черноволосого рыцаря. Нужно было выложиться полностью, на все сто процентов, чтобы уничтожить своего противника. Так думали они оба. Это было их главное задачей. Два первых пробных удара достаточно много сказали им друг о друге, ведь один из них был настоящим профессионалом, а второй — древним вампиром, который на своём веку научился весьма неплохо разбираться в людях. И сейчас предстояло применить эти знания на практике. Вот только сейчас на самом деле наступил тот момент, когда начинался настоящий бой. До этого шла лишь подготовка к нему, сбор информации, психологические установки, оценка поля боя. У многих этот этап, особенно же это касается рыцарей, чьи роды давно ведут между собой кровную войну, затягивается на несколько лет. Они узнают всё, что только можно, хоть прямо сейчас иди и записывайся в его личные биографы. Когда он появился на свет, кто родители и родственники, где его владения, если таковые имеются, в каких турнирах участвовал, с кем уже ему приходилось сражаться — всего того, что они собирают за это время хватило бы не на один том. Но в бою, к великому разочарованию славных парней в начищенных латах, все эти сведения оказываются полностью бесполезными, ведь тем, кто действительно не первый день живёт с мечом в руке и носит кольчугу, хватает лишь пары минут, чтобы понять, как нужно драться именно сейчас и именно с этим человеком…или не человеком, что сейчас и предстояло сделать Дезарду.

Он резко крутанул оба меча в руке, сделал шаг в сторону вампира. Тот в свою очередь тоже плавно переместился ближе к нему, одновременно стараясь зайти человеку слева. Марг не поворачивался, но внимательно следил за своим противником, не давая ему выйти из поля зрения. Казалось, из такой позиции ему будет совершенно неудобно атаковать противника, находящегося от него сбоку, но это действительно только лишь казалось. Как только вампир начнёт замахиваться для удара, Дезард успеет повернуться и блокировать его атаку, после чего тут же перейти в контрнаступление, ведь повернись он сейчас, то пропустил бы момент начала атаки, а он не мог себе позволить даже на мгновение потерять из виду когти кровопийцы, который заменяли ему оружие. Десять острейших клинков против его двух. Что же, с таким ему ещё сталкиваться не приходилось, но убийца был почему–то уверен, что он справится, хотя какое–то странное предчувствие всё–таки сжимало его сердце. И вот за попыткой разобраться в этом внутреннем беспокойстве он едва не пропустил начало выпада, которого так долго ждал. Странно, но кровопийца почему–то решил бить вертикально, а не горизонтально, хотя это было гораздо удобнее, да и надёжнее — тогда человек бы просто не смог уйти в сторону, ему в любом случае пришлось бы задействовать своё оружие для парирования или приседать, а из такой позиции ответный удар наносить и вовсе было бы неудобно. Однако вскоре Марг понял, почему барон выбрал именно такой способ. «Мёртвая хватка» — простейшее заклинание, которое заключалось в том, что от настоящей конечности отделялся её астральный двойник, который мог перемещаться в абсолютно любом направлении, однако на весьма ограниченное расстояние, причиняющий при этом не меньше вреда, чем если бы это была настоящая рука. Маги редко используют этот приём, так как в отличие от дерущегося сейчас с Дезардом вампира, у них не было огромных когтей ничем не уступающих своими свойствами металлу, которые могли в момент превратить противника в бесформенную груду мяса. И вот, когда Марг ловко ускользнул в сторону, уходя из–под линии удара своего противника, то лишь в последнюю секунду заметил лёгкое мерцание воздуха с оранжевым оттенком, характерное как раз для «мёртвой хватки». Поздно, но всё–таки он успел среагировать и подставить меч. Это была неустойчивая позиция, он ведь был в движении, а удар, казалось, был слишком сильным, чтобы удержаться на ногах, но этот человек лишь слегка прогнулся назад и тут же нажал на слабую точку этой материальной иллюзии, которая у данного заклинания всегда находится в центре ладони астральной руки. «Мёртвая хватка» рассыпалась со звоном, будто бы только что Дезард разбил бокал, отозвавшись при этом у вампира лёгкой и головной болью, вспышкой и помутнением в глазах, чем поспешил воспользоваться старший Марг, сделав полуразворот, позволивший ему снова оказаться лицом к лицу со своим противником. Дезард не дал прийти вампиру в себя и снова использовать какую–нибудь уловку, обрушив на него град ударов. Такой скорости Адриан ещё ни разу не видел. Мечи мелькали подобно вспышкам молнии, такие же неуловимые и смертельные, но и кровопийца не желал так просто расставаться с жизнью, он защищался так яростно, как только это вообще было возможно, может, и ещё яростнее. Со стороны это казалось чем–то совершенно беспорядочным, безумной пляской, у которой просто нет законов по тому, что они ей не нужны вовсе, но любой, кто так подумал, глубоко заблуждается, так как, скорее всего не имеет опыта ни в наблюдении, ни, тем более, в участии. В действительности это не было сумбуром, да и просто не могло быть. Чётко рассчитанная последовательность, сила, точки, уловки и приёмы — вот, что это было на самом деле. Вот именно после таких боёв понимаешь, что это на самом деле искусство, а не работа для грубых вояк. Вот Дезард делает ложный выпад, но вампир не покупается на этот не слишком изощрённый приём, и человек тут же мгновенно переходит в оборону, отбивая несколько ударов когтями старого барона. Марг ставит оба меча под углом, от чего «оружие» противника соскальзывает не только вниз, но ещё при этом и в разные стороны, позволяя человеку сразу же рубануть вампира, пытаясь одним ударом вывалить ему наружу через живот все внутренности, но ловкий кровопийца тут же отступает назад так, что лишь только кончики мечей задевают его, заставляя кожу вокруг порезов снова почернеть и обуглиться. И всё же, несмотря на все усилия вампира, которые тот прикладывал, чтобы хоть на мгновение освободиться от ударов своего противника, чтобы завершить, наконец, этот бой, превратившись в летучих мышей, мгновенно переместиться за спину Дезарда, ему это не удавалось. И хуже всего этого, человек теснил его назад. К трону, где ждали гигантские горгульи. Стоило им подать приказ, они тут же бы накинулись на наглеца и его дружков, растерзали бы их на мелкие кусочки, но почему–то вампир не звал своих верных телохранителей на помощь. Видимо, он ещё не понял, что этот человек, кажущийся таким безразличным, спокойным и уверенным в себе, уже отчаялся. Отчаялся в тот самый момент, когда начал беспрестанно атаковать его и защищаться, когда вовлёк его в этот танец смерти. Если до этого Марг ещё надеялся выжить, то сейчас уже оставил все эти глупые мечты за спиной и просто дрался так, как никогда до этого. Он теснил его к трону, чтобы проткнуть сердца горгулий, их лавовые горящие сердца, которые при контакте с его заколдованным оружием взорвутся. Пусть они заберут и его тоже, но зато он хотя бы сможет считать себя победителем в этой схватке. И вот он увеличивает темп, это его жутко выматывает, но по–другому ему просто не удастся нанести удар точно туда, куда нужно, чтобы огонь унёс их. Он резко, грубо и жёстко отражает удары вампира, от чего его руки отскакивают в сторону, вот он, тот самый последний шанс. Два точных, одновременных выпада в разные стороны. О, да, он может по праву гордиться ими. В последнюю секунду чувствует, как живот и шею пронзает жуткая боль, как вспышка невероятно медленно нарастает, но постепенно исчезает — это крылья попавшего в смертельную огненную ловушку вампира накрывают его с головой, будто бы пытаясь защитить человека, ставшего ему достойным противником, от обжигающего пламени. В последний момент до Дезарда долетают крики его товарищей. Он был благодарен им за то, что они пришли вместе с ним сюда. Своему безукоризненно честному брату, магу, которого знал уже так давно, и тому парню со шрамами, которого напротив не знал совсем. А потом всё унёс с собой ужасный гул пламени в ушах. Его полностью захватила темнота, но он всё–таки победил.

Бастард не помнил, как они выбрались из той комнаты, увешанной портретами, не помнил, как им удалось избежать падающего потолка и стен, которые из–за своего возраста уже не выдержали такой встряски, что устроил им Дезард. Отрывками

потом в его сознании всплывали картины того, как они садились на лошадей, как скакали галопом по той же дороге, стараясь как можно быстрее убраться от этого жуткого места. Но и даже через много лет это проявлялось лишь в кошмарах, даже тогда он по–прежнему чувствовал ту жуткую боль, которая захлестнула его с головой, мешая трезво мыслить, да и вообще делать хоть что–то, кроме как элементарно бежать вперёд, выполняя такие привычные, рефлекторные, машинальные действия, не требующие особого напряжения мозга. У Скитальца просто–напросто не хватило больше сил, чтобы снова уничтожить боль, которую доставляли Адриану раны, полученные во время боя с «крикуном», однако не позволил ему свалиться без сознания, ведь тогда бы принц точно остался погребённым под завалом. Маг просто не мог нести его, не теряя при этом скорости необходимой для выживания, а Лиард и вовсе погрузился в непробиваемую апатию, не реагируя ни на что, кроме громких криков Бродяги. Да и то, скорее всего, делал он это, лишь элементарно повинуясь инстинкту самосохранения. И принцу приходилось терпеть эту почти невыносимую боль без возможности уйти в спасительное забытье. Всё–таки у заклинания, которое так быстро заштопало его, были минусы, весьма, надо сказать, ощутимые. Но когда они уже оказались в сёдлах, то маг сжалился и отключил колдовство, до сих пор позволяющее Адриану идти и хоть как–то думать. Бастард был ему за это безмерно благодарен. По крайней мере, боли во время скачки он совсем не чувствовал, потому что отключился. Изредка он, конечно, приходил в себя. На несколько мгновений перед ним проносились отдалённо знакомые поля, дуб, который крестьяне не захотели выкорчевать, хоть тот был уже неимоверно стар и пережил уже не один десяток их старост. Но потом снова его поглощала непроглядная тьма. Оставалось только удивляться, как он умудрился не свалиться с лошади и не сломать парочку рёбер. Хотя, может, он и упал несколько раз, только не мог помнить этого, ведь через эту пелену ему казалось иногда, что они вовсе остановились или летят по воздуху, подобно прекрасным эльфийским воинам на пегасах из древних легенд остроухого народа. Хотя, кто знает, может, это и не просто легенды, а где–то глубоко в лесах ещё остались загоны и пастбища для этих сказочно красивых животных? Ведь, как–никак, единороги в лесах востока действительно водились, хотя и были уже давно отнесены к виду вымирающих животных. При чём никто не мог объяснить этого феномена, ведь охота на них была запрещена давным–давно, а кара для нарушителей была настолько жестока, что желающих побраконьерствовать в лесах эльфов желающих не находилось никогда, даже сейчас. Но, тем не менее, популяция этих магических животных уменьшалась с такой стремительной скорость, будто бы сезон охоты на них был открыт круглый год. Многие в этом видели страшные предзнаменования. Многие с этим соглашались. И мнения эти были отнюдь не безосновательными. Ведь несколько столетий назад так же внезапно стали вымирать драконы. По сей день их остаётся совсем немного, можно по пальцам пересчитать. Потому эти гигантские рептилии и перестали показываться на глаза человеку, который уж очень жаждал по непонятным причинам повесить голову дракона у себя над кроватью, особенно если это был человек в латах. Из–за этих мимолётных мыслей Адриану снова приснился тот жуткий кошмар, в котором ему приходилось убегать от дракона по неживым просторам Ледяной Пустыни. Он, наверняка, кричал во время этих жутких видений, но даже если так, то ему об этом весьма тактично и деликатно никто не сказал. Никто, даже бард, которого он первым делом увидел, когда очнулся уже окончательно.

В себя он пришёл в уже знакомой таверне «Кость и Стрела». Странно было лишь то, что не слишком удобные и изысканные соломенные тюфяки сменила весьма себе презентабельная деревянная кровать, на которой даже почти не было клопов, блох и прочей мелкой живности, которая является настоящим бичом для усталых путников в средней руки тавернах. Видимо, это заведение, хоть и являлось пристанищем для тех, кто привык к тяжёлой походной жизни солдата удачи, не стремилось меж тем понизить свой класс, сделав его привлекательным для всякого сброда. Ведь тут всё–таки для себя находили временное прибежище не кто–нибудь, а весьма именитые воспитанники Зала Мечей и Гильдии Вольных Стрелков, которых вряд ли бы привлекло что–то из того, что попадалось так часто принцу во время его странствий. И среди всего этого люда неожиданно затесался вот этот молодой бард, который, казалось, здесь совершенно неуместен. Все при оружии, сильные, мужественные, со своей историей, знающие, чего они хотят в этой жизни, знающие, как добиться этой цели. И этот маленький бард, тщедушный музыкант, у которого не хватало денег даже на чердак и самый скудный обед. Да что там говорить? У него не было даже своей лютни. Это был очень странный музыкант, но именно с ним Фортуна решила свести Адриана. Наверняка ведь она сделала это не просто так.

Бастард не верил в случайности. Для него всё то, что казалось обычному обывателю чем–то совершенно необъяснимым, простым стечением обстоятельств между собой совершенно никак не связанных, для принца было уже давно предопределено волей Госпожи Фортуны, волей Судьбы. Этот взгляд на мир, эту психологию он перенял от Вольных, которые не раз ему встречались во время частых путешествий по государственным делам. Это были действительно необыкновенные люди. Жёсткие, но при этом невероятно дружелюбные. На первый взгляд сухие, как те пески, что были их родиной, но стоило лишь капнуть немного глубже, и даже незнакомцу они готовы были открыться неиссякаемым источником преданий, притч и поучительных историй, которые когда–то давно им рассказывал тот, кто готовил их в вечный путь, который никогда не должен был закончиться, ведь говорят, что даже после смерти Вольные продолжают бродить по дорогам, ведь вся их жизнь — это путь. Но они не становятся приведениями или прочими духами, которых так боятся крестьяне, да и более высокопоставленные личности. Они превращаются в ветерки, поэтому знайте, что если у вашего дома неожиданно закружилась небольшая метель, хотя уже несколько дней стоит совершенно безветренная погода, то это всего лишь кто–то из погибших на своей дороге просится к вам в дом, чтобы погреться в этот холодный день. Откройте дверь, впустите его. Эти чернокожие светловолосые люди никогда не остаются в долгу, будьте уверены, что очень скоро вам начнёт сопутствовать удача, а из следующего своего путешествия вы обязательно вернётесь живым, здоровым и невредимым.

Фельт так и не заметил, что Адриан уже пришёл в себя. Он по–прежнему задумчиво смотрел на обыкновенную для городских постоялых дворов тяжёлую деревянную дверь, по–видимому, пребывая в том романтичном настроении, в которое так часто погружаются действительно талантливые творческие личности, предпочитая недра своего разума и фантазии той праздной суете, которую выбирают многословные пустозвоны, по сути своей ничего не стоящее, но именно из–за своего вызывающего поведения и дерзких слов, долго гремящих во всей округе и опережающих их самих, они быстро становятся известными. И это, по мнению многих умудрённых годами и своим собственным жизненным опытом культуроведов, в скором времени должно было привести к абсолютному упадку искусства, сделав его уже не достоянием интеллигенции, а более широких масс, что так же автоматически предполагает под собой ухудшение качества всех его составляющих от литературы до изобразительного искусства. Это стало бы настоящей трагедией для всех тех, кто посвятил свою жизнь служению высшим идеалам, ведь тогда бы им пришлось подстраиваться под мнение большинства, а большинство людей, как известно, являются круглыми дураками и упрямыми болванами, которых не переубедить даже самой железной и нержавеющей логикой, если они что–то вбили себе в твердолобые головы. Конечно, это могло помочь сделать крестьян менее грубыми и необразованными, но ведь если у простого мужика есть талант, то эта «массовая культура» создаст у него иллюзию, что и он и так уже приобщён к высокому искусству настолько, насколько это вообще возможно, не позволит ему развивать свой, возможно, уникальный талант скульптора, художника или музыканта. Люди совсем перестанут понимать настоящее искусство, и рано или поздно вырастет поколение идиотов, которое будет спорить обо всём на свете, считая себя великими специалистами во всех областях, не прожив и трёх десятков лет, не зная в действительности даже саму маленькую толику того, что следовало бы знать, но считая при этом, что весь мир должен покориться им. Век золотых корон с драгоценными камнями у великих гигантов мира сего сменится веком корон у блох. Разница состоит ещё и в том, что короны то эти будут уже картонные. Они начнут внимать музыке и стихам тех, у кого нет даже подобия таланта и голоса. Они будут выдавать за величайшие шедевры мазню, на которую способен даже годовалый ребёнок. Хотя если у него есть хотя бы задатки каменщика или кирпичника, то и у него даже будет получаться лучше, чем у этого псевдо художника. Они будут читать совершенно бездарные романы, повести, рассказы, поэмы и стихотворения, называя их при этом шедеврами. Но хуже всего то, что люди всё–таки сохранят столь замечательную свою черту, как понимание и вечный поиск тайного смысла. Почему же это так плохо будет в то время? Потому что эти «великие деятели искусства» просто разучатся вкладывать его в свои творения, из–за чего его придётся выдумывать, порой даже доходя в этом до полнейшего абсурда. Это будет время, когда на умных, вежливых и просто интересных выделяющихся людей будут смотреть, как на каких–то монстров, как на тех, кого просто не должно быть в этом бесконечно ничтожном и глупом обществе, где больше всего будет цениться умение драть глотку, а не мыслить, где люди с деньгами будут делать всё, что хотят, а те же, кто не имеет ничего, будет бесправным рабом, несмотря на все личные качества. Время людей, которые будут безразличны ко всему, которые будут идти лишь, если их пинать самым беспощадным образом, время людей, которые будут умирать, ничего не достигнув, время людей, не встающих с кровати, жалких и глупых. Нереализованные потенциалы, жажда наживы, непроходимая тупость, всё больше накапливающаяся злость из–за врождённой тяги к радостной жизни — всё это приведёт к тому, что звезда человечества угаснет навсегда. Оно умрёт в ужасной агонии, долго трепыхаясь в предсмертных муках, всё ещё пытаясь выбраться, но выгребная яма, где оказались люди, будет слишком глубокой. Они захлебнутся во всём этом и умрут. Умрут по тому, что не сделали того, что советовал им один мудрый эльф по имени Нартаниэль: отбросить все материальные ценности, власть, жестокость и просто стремиться к лучшей жизни, скинуть с себя оковы пределов, чтобы достичь тех вершин, до которых людям на самом деле не так уж и трудно добраться, несмотря на то, что эти пики кажутся такими далёкими и неприступными. Умрут, потому что перестанут ценить то, что действительно важно, заменив это какими–то мнимыми идеалами. Это будет жуткий век упадка, вряд ли кому–то захочется жить в это время, но, к сожалению, человеку не приходится выбирать, когда жить, за него это делают родители, боги, Фортуна, Судьба — смотря кто во что верит.

Бард, наконец, повернул голову в сторону лежащего на кровати принца. Его лицо мгновенно озарилось искренней доброй улыбкой, как–то более подходящей его образу парня в странной одежде, нежели та задумчивость, которой уж слишком не хватало длинной бороды и седины в волосах.

— Вы посмотрите, кто проснулся! — Фельт буквально вскочил со стула и быстро подошёл к кровати принца. — Неужто сюда пробрался какой–то принц и поцелуем разбуди нашу спящую красавицу? — бард некоторое время ещё смотрел на недоумённое лицо Адриана, а потом рассмеялся, легко и весело, сразу стало понятно, что у него прекрасное настроение, несмотря на то, что ещё минуту назад заметил бастард, хотя, может, именно благодаря этому у юноши и было такое чудесное расположение духа. — Вижу, что ты ещё не до конца пришёл в себя, но выглядишь уже куда лучше, чем когда тебя сюда привезли. Клянусь всеми богами, ты был бледен, как сама смерть! С твоими–то шрамами это смотрелось и вовсе жутко! А сейчас снова вон румянец появился. Хоть меня и уверяли, что ты выживешь в любом случае, я всё ещё сомневался, думал, что ты вот–вот коньки откинешь, но, как видишь, оказался полностью не прав, в отличие от того мага, который тебя сюда приволок и заплатил за комнату. Представь себе, он даже мне несколько монет отсыпал за то, что я тут за тобой понаблюдаю! Видимо, заметив нас вместе в общем обеденном зале, поэтому и искал именно меня. Да и проживание с обедами он тоже взял на себя. Удивительной доброты человек, несмотря на свою кажущуюся суровость и циничность. И вот почему у меня раньше не хватало смелости подойти и поговорить с ним? Я был просто круглым идиотом, не иначе! Однако о чём это я? Ах, да! Он просил приглядывать за тобой и сказать ему сразу же, как только ты проснёшься. Вернее, не совсем сказать, скорее, передать. Он оставил мне свою почтовую голубку и даже заготовил письмо, мне осталось лишь подписать дату такого славного события, как твоё пробуждение, для летописи и отправить это сообщение нашему общему другу, чем я сейчас и собираюсь заняться, — Фельт поспешил выполнить своё обещание и подошёл к добротному, но небольшому столу, где лежал испещрённый неразборчивым почерком лист бумаги, и стояла чернильница с торчащим из неё пером.

Бард сел на стул и по привычке долго переводил взгляд с кончика пера на почти законченное письмо, будто бы сочинял поэму, а не собирался просто лишь пометить число отправки этого послания. Так он просидел довольно долго и, казалось, мог бы пробыть в таком состоянии весь день, а то и не один, если его не вырвал из раздумий слегка хрипловатый из–за долгого молчания и сна голос Адриана:

— Письмо? Зачем отправлять ему письмо? Разве он уже не в городе? — принц сел на кровати, подставив под спину мягкий свёрток, заменявший здесь подушки.

— А? — бард повернулся к принцу, выходя из своего внутреннего мира и хлопая глазами с таким видом, будто бы бастард вырвал его из сна, не дав поэту полностью насладиться этим блаженным состоянием. — Ты о ком вообще? — уже невероятно удивлённо спросил у Адриана молодой бард.

— О маге. Скитальце, с которым, судя по твоим словам, я сюда вернулся, — теперь уже пришла очередь принца удивляться такой реакции своего соглядатая и стража.

— А! Точно, прости, вряд ли ты мог спрашивать ещё о ком–то, я просто задумался, — бард смущённо улыбнулся, — он уехал из города в тот же день. Сказал, что его ждут какие–то важные дела среди других магиков, я не особо спрашивал, потому что он действительно очень спешил, это было сразу понятно по его всклокоченному виду и бегающим глазам. Написал это письмо, уплатил на целый месяц вперёд и умчался на том же коне, что и приехал сюда, даже сменных не попросил, поэтому, думаю, что он не сразу в башню отправился к магам, заедет по дороге ещё куда–нибудь. Говорят, что много его коллег по цеху сейчас собрались совсем недалеко отсюда. На это собрание, думается мне, он и спешил так, что даже денег не пожалел для нас. Печально, конечно, что не получится эти деньги забрать и уехать пораньше. Старина Лерджи снова заведёт свою старую шарманку про то, что, мол, мы отбили у него массу посетителей, а теперь он просто так и вернёт нам деньги? Да ни за что на свете не бывать этому! Эх, Лерджи—Лерджи, старый скупердяй, — качая головой, беззлобно сказал музыкант и весело улыбнулся, — но что это я? — он быстро, но аккуратно вывел на бумаге числа. Перо знакомо заскрипело, оставляя за собой чернильный след.