Башня Королевской Дочери
Шрифт:
«Что они сделали с ранеными шарайцами?» — подумала Джулианна и тут же поняла, что ничего они с ними не сделали — просто несколько раз занесли и опустили нож, решая задачу самым простым способом.
Мысль о раненых шарайцах напомнила ей об Элизанде, которая осталась внизу, среди братьев. Осталась одна над телом поверженного врага, напевая молитву, которую люди Ордена наверняка сочли бы ересью, да ещё в их собственных стенах…
Джулианна сбежала по ступеням гораздо быстрее, чем поднималась, и увидела, что Элизанда уже не поёт, а просто стоит на коленях у тела, не в силах двинуться от усталости и охватившего её горя. А ведь обычно она была такой живой, такой любопытной…
— Элизанда…
На этот раз подруга
— У меня… у меня для тебя новость. — Джулианна не могла осмелиться умолчать о словах джинна.
— Откуда?
— От джинна, — нехотя призналась Джулианна. — Он снова назвал тебя Лизан и сказал… сказал, что ты должна помолиться ещё за одного человека, сказать кхалат, правильно? Он сказал, что этот человек упал со стены, и назвал его имя, только я не запомнила…
— Не важно, — пробормотала Элизанда. — Всех имён уже не узнаешь. И погибших никто не станет хоронить по обряду, которого они вполне достойны. Я помолюсь за всех за них. Этот человек, — она показала на тело, — он для меня особенный, потому что убила его я, но молитвы заслуживают все они.
— Они были храбры, — нерешительно сказала Джулианна, — но они убили бы нас, если бы захватили ворота и сумели впустить армию…
— А, вот для чего они все затеяли… Я так и думала. Да, ты, наверное, права. Тут была бы большая бойня. Их обычаи и религия запрещают это, но с каждой стороны погибло столько людей… А шарайцы были моими друзьями, Джулианна. Я гостила у них, они кормили меня и приютили на целый год, они бывали у меня в гостях…
«Где это у тебя?» — естественно, захотелось спросить Джулианне, однако сейчас Элизанда вряд ли обрадовалась бы вопросам. Нет, она спросит потом, когда подруга перестанет плакать. Она могла быть ранима, могла чересчур старательно скрывать все, касавшееся её, — но она была подругой Джулианны. Так что никаких больше вопросов. Кроме того, Джулианна готова была подождать ответов, но совсем не желала, чтобы их услышал кто-нибудь ещё.
— Эти самые люди? — задала она нарочно глупый вопрос.
— Их родственники. Мужчины и женщины — они давали мне куда больше свободы, чем было у них самих. А тут столько людей из стольких разных племён… — ответила Элизанда, вдруг вспомнив о том, что сейчас было, увидев вокруг себя кровь и мёртвые тела. — Я видела бенирисов, корамов, ашти и иб-дхаранов. А этот, судя по одежде, — сарен. Как они сумели пойти на бой вместе? Так не бывает…
— Вернёмся к себе, Элизанда. Пойдём, а то могут быть неприятности. Ты же можешь помолиться прямо там? Когда мы останемся одни?
— Да, — согласилась Элизанда. — Я не хочу, чтобы у меня на руках была их кровь.
Однако она не попыталась вытереть руки, и Джулианне пришлось помочь подруге встать и повести её по скользким от крови камням двора. Тут их увидел какой-то монах, подошёл и проводил до покоев в гостевой башне.
Джезра был мёртв. Армия отступала. Сердце Джемаля было исполнено стыда за эту ночь, он ненавидел Хасана сильнее, чем даже неверных, засевших в крепости, сильнее, чем весь род людской — за исключением одного человека.
Джезра погиб. Побратим-Джезра захлебнулся в крови, и все их клятвы были нарушены. Они поклялись отдать друг за друга жизнь, поклялись при всех, у огня, а потом снова и снова повторяли клятву, прижимаясь друг к другу под общим одеялом в холодные пустынные ночи. А эта ночь заставила их стать предателями. Обоих, потому что Джезра рванулся вперёд тогда, когда должен был подождать, Джезра стал сражаться и был побеждён, потому что не дождался побратима. Взлетевший из-под стены нож вонзился ему в грудь, а человек в белом взмахнул мечом — и Джезра упал. Он был один, он не дождался побратима, и потому рядом с ним не было ещё
одного клинка, который защитил бы его.Не было клинка Джемаля, который поклялся отдать за Джезру жизнь. Хасан сам, своими руками удержал Джемаля, не дав ему отомстить; все клятвы были нарушены, и если бы Хасан этой ночью ехал с племенем саренов, он уже умер бы за это. Предавший побратима клинок вошёл бы ему прямо в сердце.
Но Хасан был далеко впереди. Он вёл отступление — ещё одно позорное дело, и за это он тоже подлежал смерти. Но его не убили, потому что старики — да нет, старые бабы, вот кто они! — каждого племени и каждого костра поддержали его и согласились с ним. «Мы напали, потерпели поражение и потому должны отступить, — сказали они. — По крайней мере сегодня. А завтра утром мы соберём совет».
И армия отошла, оставив своих мёртвых врагу и навеки покрыв себя позором, ибо теперь неверные могли надругаться над их братьями. И всё же клятва каждого племени оставалась в силе, по крайней мере на эту ночь, и Джемаль не мог поверить в то, что случилось. Он дрожал, как в лихорадке, по его телу струился холодный пот, ему было холодно — и он знал, что теперь каждую ночь будет чувствовать холод, ибо Джезры не будет с ним под одеялом.
Когда они только пускались в дорогу, как горды они были, каких исполнены надежд! Народ Шараи вновь един, все племена собрались вместе, дабы нанести первый страшный удар по величайшей твердыне неверных. Они поклялись низвергнуть её и удержать в своих руках; однако хватило одной попытки, неудачной битвы в час длиной, чтобы все клятвы были забыты и нарушены, как нарушена была клятва Джемаля.
Хасан приказал зажигать факелы, как только штурмовой отряд взберётся на стену. Давайте покажем, сказал он, что шарайцы не таятся ни в победе, ни в поражении. Все так это поняли, что он надеется отвлечь стражников на стены, чтобы они не увидели клинков у себя за спиной. Но это было прежде, когда все верили в удачу, а неверным предстояло познать горечь поражения и остроту клинков шарайцев, а немногим оставшимся в живых предназначался рабский ошейник. Замок был так велик, что горстка людей могла затаиться и переждать, пока долг крови будет сполна уплачен. «Всегда наступает час, когда люди устают от убийства, — говорили старики. — И уже не важно, какая обида была нанесена нам или нашему святому месту — всё равно придёт миг, когда крови станет слишком много».
Джемаль не верил в это. Никакой крови не хватит, чтобы уплатить его долг, пусть даже она вся, до последней капли, вытечет из тела того человека в белом, из всех неверных на свете, из Хасана и всех, кто стоял рядом с Хасаном этой злополучной ночью.
Джезра умер, и Джемалю хотелось убивать до тех пор, пока эти бесцветные земли не будут так же мертвы, как пустынные равнины. А в самом конце, когда под солнцем останется бродить всего один человек — «Вроде Ходячего Мертвеца», — подумал Джемаль, вздрогнул и суеверно сплюнул в пыль, отдавая воду земле, чтобы она была милостива и уберегла его от встречи с Ходячим Мертвецом ночью, — в самом конце он убьёт себя и отправится искать Джезру в раю, каков бы ни был этот рай.
12. СВЕТ ПРАВОСУДИЯ
Он вновь был голоден, сбит с толку и испуган. Вновь стоял на коленях. А ведь так было не всегда, вспомнил Маррон, когда-то давно у него была уверенность, у него был дом, его кормили, он жил в тепле и в уюте.
А потом он дал клятву, обещав положить на её исполнение всю жизнь, обещав продолжить дело отца в Господней войне, в Господних землях. И вот с тех пор — с тех пор, как появился фра Пиет, подсказал внутренний голос, словно в случившемся можно было винить исповедника или кого-нибудь другого, — так вот, с тех пор все давалось Маррону с огромным трудом. Когда-то ему казалось, что на нём лежит благословение Господне, но это чувство давным-давно исчезло.