Чтение онлайн

В Иуну, называемом ныне Гелиополем, мы прошли с тобой обучение, я и ты, пророк, хоть и в разное время. И сегодня мне идти по твоим стопам. Ответь мне, Мозе, я, Ормус, тот, кто знает, призываю тебя! Ты был посредником между евреями и Богом. Я стану таким же, как ты, посредником. Что ждет меня, пророк, на земле Иудеи?

Они убили тебя. Об этом не говорят, но догадываются. Мышцей своей простертой возглавил ты исход евреев. Смерть Эхнатона и возврат Египта к старым богам — вот два горя, что увлекли тебя на подвиг. Ты захотел сразиться с судьбой. Ты не захотел развеять свои мечты, словно дым. Ты подарил евреям свою религию. Они подарили тебе смерть. Ты был ревнив, суров и неумолим. Таким они увидели твоего Бога, ибо для них не незримый Бог, а ты, Мозе, вывел их из Египта. Ты был убит. Что они сделают со мною? каким станет мой Бог?

Нет ответа. Пустыня простирается

книзу, странная пустыня — из одних только гор. Гряда за грядой, пик за пиком. Залиты прощальным солнцем, щедро отражают его свет. Нежно-розовый, насыщенный свет уходящего Бога. Ветер. Холод. Одинокий человек на вершине скалистой горы. Тишину вечности ничто не нарушает.

И, дабы завершить картину, чтобы вернуть Бога — человеку, человеку — Бога, разрушить одиночество, в которое непременно впадут оба, если останутся друг без друга, сильный мужской голос запевает гимн. Далеко в чистом прозрачном воздухе разносятся звуки, голос сражается с ветром и тишиной.

Когда Ты сияешь с восточного горизонта, Ты наполняешь всю землю своей красотой. Когда ты тонешь за западным краем небес, Земля покрывается мраком, словно объятая смертью.

Волнение в крови Ормуса, душа трепещет, проникнутая величием мгновения. Но голос, в котором поначалу была неуверенность, тревога и боль, крепнет, возвышается.

Все твари мира находятся в Твоих руках, Они такие же, какими Ты их создал. С твоим восходом они живут. С твоим заходом они умирают. Ты Сам мерило жизни. Люди живут вместе с Тобой, Их глаза наполняются красотой до часа Твоего захода. Все труды откладываются в сторону, Когда Ты садишься на западе. Из своего единства Ты изваял миллионы форм — Города и деревни, поля, дороги и реки. Все глаза созерцают тебя, яркий диск дня… [160]

Глупец, он просто жалкий глупец и безумец, прокуратор Иудеи! Сегодня он подписал себе смертный приговор, и это так же верно, как обещание земли обетованной Господом своему народу. Посметь так издеваться над ним, над Й’худой! Да от него несёт солдатчиной, конским потом, речь нечиста, поступки язычника и убийцы, будь он проклят! Перед его глазами встало по-детски счастливое лицо прокуратора, которое взахлёб и повизгивая облизывала мохнатая уродливая тварь из его собачьей своры, знаменитой на всю Иудею. И рвота подступила к горлу, содрогнув его тело.

Встреча произошла на холмистой местности в окрестностях Мегаддона, на границе Галилеи и Самарии. Прокуратор в сопровождении Иосифа, Анта и своих мерзких псов возвращался в Кесарию.

Он увидел их издалека, эту странную и пёструю группу, так мало подходящую к древнему облику его родной страны, такую неуместную здесь. Прокуратор и его друг, Иосиф. Отпрыск колена Ефремова в роли слуги захватчика-иноземца. Иосиф нужен, конечно, он владеет обоими языками в совершенстве. Тогда как плохая латынь Иуды и крайне смешные познания прокуратора в языке подвластной ему территории могли бы стать неодолимой преградой к их общению. Но последнее обстоятельство не было связующим звеном между соотечественниками. Иуда ненавидел предателя, но и Иосиф не жаловал его. Их неприязнь была взаимной, давней и непримиримой.

Пилат оставил свору и своего наглого раба в определенном отдалении. И на этом спасибо! Ант вечно награждает недоверчивыми взглядами, голубые глаза сверкают недобро из-под густых светлых ресниц. Волчий у него взгляд, что и говорить, во всяком случае, когда он смотрит на Иуду. Иуда же исполнен отвращения к тому, кто возится с собачьей сворой. Ему кажется — Ант насквозь пропах псиной, и одежда его всегда в облезающей шерсти собак и в слюне, стекающей из развёрстых пастей страшных псов.

Разговор,

состоявшийся между ним и прокуратором, окончательно вывел Иуду из равновесия. Душевное спокойствие покинуло его уже в то мгновение, когда он увидел их вдали. Он равно ненавидел всех, и людей, и животных…

— Любезный друг мой, Иуда… Вот уже второй год ты исправно служишь Великому Риму, а мы поставляем тебе за это драхмы, и немало драхм… А ведь надо быть ослом, чтобы не видеть, как тебя коробит от меня лично, от наших римских обычаев и лиц…

— Это неверно, господин! Величие Рима затмевает наше непонимание иноземных обычаев и поступков. И у меня нет повода ненавидеть кого-либо из римлян, тем более…

Прокуратор перебил его.

— Ладно, ладно, не стоит рассказывать о своей любви ко мне. Подозреваю, ты больше любишь мои драхмы. А если будет больше серебренников, то и любить больше будешь. Предложи тебе кто-то больше — боюсь, наша любовь закончится. Во все времена дело ведь не в драхмах, а в их количестве.

Здесь прокуратор позволил себе посмеяться, но глаза его оставались ледяными, и он не отводил их от лица Иуды, и было в этих глазах и презрение, и жёсткость, и обещание крупных неприятностей. Пилат не замедлил высказать это обещание вслух.

— Я привязался к тебе, Иуда, что поделаешь — я старею, устал, а люди в возрасте склонны к чувствительности. Но не настолько уж я тебя люблю, чтобы плакать по тебе. Ну, особенно, если ты провалишь мне дело с этим вашим Царем Иудейским. За ним нужен глаз да глаз, за этим Мессией. Гляди в оба!

— Я не расстаюсь с ним ни на час, ни на минуту, кроме как ради наших встреч, вот и сегодня…

— Да знаю я, знаю. Казна по-прежнему в твоих руках?

— Да, и Й’эшуа, и все остальные доверяют мне.

— Это хорошо. Впрочем, соотечественники твои из других колен Израиля глупы, как ты думаешь. Ведь ты так думаешь?

Иуда с неприязнью взглянул на Иосифа. Кто мог подарить эту мысль римлянину, если не Иосиф? За его спокойным лицом скрывалась ненависть, сопоставимая с собственной ненавистью Иуды. Сомневаться в этом не приходилось. Иуда знал это, чувствовал. Вчера, сегодня, всегда.

— Ты сам ведь из колена Иудина, а сыны Иуды хитры и вероломны?! — продолжал прокуратор. Он спросил это, но были в его фразе и подтверждение собственной мысли, и ответ на заданный вопрос.

Иуда растерялся. При всех разносторонних талантах прокуратора, до сегодняшнего дня особого интереса к происхождению своих осведомителей или к истории страны, явного, во всяком случае, интереса, он не проявлял. Впрочем, человеком был неожиданным, любил раздавать удары. Следовало быть подготовленным ко всему в разговоре с ним, а Иуда не был готов. Может, в его отношении к прокуратору была доля презрения, и за это презрение сейчас приходилось расплачиваться. Иуда ещё раз бросил короткий, но весьма выразительный взгляд на Иосифа. «Учитель у римлянина весьма неплохой. Да и ученик под стать», — обдумывал он, стараясь делать это быстро. «У меня сразу два врага, и каждый стоит пятерых. Ещё неизвестно, кто из этих двух с большим удовольствием пригвоздил бы меня к кресту. Надо собраться». Кривая ухмылка сползла с его губ, и сменило её выражение глубочайшего уважения к собеседникам.

— Чего же ты молчишь, Иуда? Кто-то на днях рассказывал мне эти сказки. Ах да, жена. Она изучает Тору [161] … Так она и говорила, что сыны Иуды богаты хитростью. Иуда продал израильтянам брата Иосифа, любимого сына Иакова, за 20 серебрянников, потом путём кровосмешения положил начало иудейскому племени…

— Стоит ли это внимания великого Рима, господин? — мрачно спросил Иуда.

— Стоит, стоит… Я представляю Рим, и я его солдат. Я привык действовать прямо и открыто, а вы предпочитаете обходные пути, за исключением разве тех случаев, когда приходится отступать. Мне нужно знать твой народ, и если избранные Богом вероломны, это мне тоже следует знать. Ты — мои уши и глаза рядом с нашим Мессией, но ты ещё и иудей. Чего мне ждать от тебя, продашь ли ты меня и за сколько, — это частности, но для меня не лишённые интереса…