Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Игорь так считал, - пожимаю плечами. – Сказал, что не чувствует ее больше. Ну и статистика – упрямая вещь, Даш.
– А еще похищения были? Такие же?
– Вэл как раз этим занимается сейчас, - складывает Зарецкий руки в замок под подбородком. – Почему ты спрашиваешь?
– Просто… - Лебедева звенит ложкой о край чашки. – Не знаю. В голову вдруг пришло.
Я не хочу ее расстраивать, не хочу портить утро и завтрак, поэтому предпочитаю промолчать. Если мелкой хочется верить в то, что дочь Игоря жива, пусть. Аарон просто неопределенно
– А бумажки? С этими надписями?
– А с ними что? – немного склоняет голову набок падший, а я поднимаюсь, чтобы налить себе еще кофе, и Зарецкий протягивает мне свою кружку, не сводя взгляда с будущей верховной. О правую ногу трется Вискарь, требуя обратить внимание на свою все еще немного бомжеватую персону.
– На иврит просто похоже, - выдает Лебедева, - что там написано?
Иврит… Точно…
Осознание прошивает молнией, вспышкой света в тысячу ватт.
Я оставляю кружки, кота, Аарона с Дашкой на кухне и влетаю в гостиную, поднимаю с дивана первый же попавшийся листок с символами…
Вот только это не иврит, вообще ни разу. Этот язык старше, опаснее, от закорючек и черточек веет такой древностью и пылью, что я снова спрашиваю себя, как не додумалась раньше. Почему не поняла сразу, как увидела? Они действительно похожи, очень-очень похожи. Потому что иврит был рожден из…
– Эли? – зовет от двери Аарон.
И я поворачиваюсь к нему… к ним, смотрю как будто сквозь пелену, затянутое паром стекло. У Зарецкого в руках мой кофе. В моей голове мечутся и скачут мысли.
Вот же все на ладони, почти под носом.
Пока я соображаю и пробую утихомирить собственный мозг, Дашка вытаскивает у меня смятый листок, садится на диван, пытливо заглядывая в глаза.
– Это не иврит, - качаю головой, переводя взгляд с падшего на маленькую ведьму. – Дашка, ты умница. Потому что это ни хрена не иврит, - улыбаюсь, сбрасывая с себя оцепенение. Забираю у Зарецкого свой кофе, делаю большой глоток.
– Лис, мне тебя пытать?
– ворчит хозяин «Безнадеги», скрещивая руки на груди. Весь такой недовольный и нетерпеливый.
– Это язык Земли Обетованной, Аарон, это…
– Мать твою… - обрывает меня Зарецкий. – Это финикийский!
– Ага, - киваю, делая следующий глоток. – И ты можешь его знать, по крайней мере, какую-то часть, - тут же хмурюсь, потому что… Ну Зарецкий – серафим, а финикийский…
– Нет, - качает Аарон головой, понимая правильно мое выражение лица. – Я… появился позже. Он создал меня почти последним. Финикийский к тому времени уже исчез, к тому же это язык язычников, до… Его появления. А вот ты…
– Я знаю, - киваю. – Но лишь отдельные буквы. Точнее, собака помнит.
Именно поэтому символы показались мне знакомыми. Не из-за иврита, из-за того, что у пса внутри остались какие-то воспоминания. Обрывки, как отдельные куски ткани на лоскутном одеяле, вряд ли этого будет достаточно, но…
– Ты сможешь расшифровать? Понять, что там написано? – хлопает в ладоши
несколько раз Дашка, заставляя обратить на нее внимание. Она улыбается от уха до уха.– Мне понадобится время. Но за точность перевода я не ручаюсь. Можем позвать Сэма, в конце концов…
– Полагаю, Сэм сейчас разбирается со смертью собирателя, - качает Аарон головой. Идея ему явно не нравится, и я не понимаю, почему.
– Аарон? Ты не доверяешь…
– Нет. Не доверяю, - соглашается тут же Зарецкий. – А теперь, когда мы определились, предлагаю заканчивать завтрак. В конце концов, кому-то еще клятвы принимать, - и многозначительно смотрит на Лебедеву, чуть вздернув брови.
Дашка морщится, но кивает.
А через полчаса мы уже в «Безнадеге» вместе с Вискарем, которого Лебедева наотрез отказалась оставлять одного.
Аарон вертит в руках фотографии, а я сижу перед рассыпанными по полу листами бумаги, просматриваю фото комнаты со своего телефона, воскрешая в памяти язык, которого нет дольше, чем просто несколько веков, язык, который сам по себе, без дополнительных заговоров и действий, несет в себе угрозу.
Только согласные…
Я вижу хе и зен, бет, тьет и нун. И… еще кучу символов между теми, что могу различить и понять, и их значения мне не известны. Чаще всего повторяется тьет. Он везде. В каждой строчке, в каждой фразе… По крайней мере, я думаю, что разделила текст на фразы.
Шифр простой, на самом деле, только слов слишком много, фраз слишком много, чтобы я могла верить в то, что у меня получится разгадать их быстро.
Я чиркаю и чиркаю по листу бумаги, выписываю, зачеркиваю сравниваю. Мне помогает Дашка: ищет и закрашивает похожие символы на отдельной распечатке. Почерк у Озерова убористый, поэтому процесс тоже занимает какое-то время. Буквы скачут и прыгают, прилеплены друг другу так плотно, как будто он не хотел, чтобы между ними смогла пролезть даже песчинка.
И чем больше времени проходит, тем четче я понимаю, что тьет действительно везде… Несколько раз в каждом слове. А может…
– Может, это не слова. Может, это просто символы. Сами по себе… - бормочу под нос, разминая затекшую шею.
– Что ты имеешь в виду? – поднимает от ноутбука на меня взгляд Зарецкий. Еще несколько секунд он казался полностью сосредоточенным на экране ноута, но взгляд его сейчас ясный и полностью сосредоточенный на мне и Дашке. Полагаю, он ни на миг не выпускал нас из виду.
– Я к тому… что откуда бы Игорю знать финикийский? Явно не из тех источников, которые есть в открытом доступе, сомневаюсь, что к нему вдруг попал в руки самоучитель. Сомневаюсь, что, как и ты, он мог призвать кого-то из падших, кого-то, кто помог бы ему освоить язык.
– Это что-то меняет? – хмурится Аарон.
– Концепцию, - киваю. – Возможно, тут нечего расшифровывать, возможно, все на виду и проще, чем кажется.
Я раскладываю перед собой распечатанные фотографии, листы из блокнота, клочки бумаги. Но концентрируюсь на комнате.