Бар «Безнадега»
Шрифт:
Вот только я ей задачу облегчать не собираюсь.
– Ну что же ты, «достаточно сильная северная ведьма», - тяну, понимая, что ничего не могу поделать с собственной перекошенной рожей и интонацией, хотя явно стоило бы, - трусишь? Ставишь собственную верховную ниже себя? Считаешь ее слабой?
Ведьма дергается, как от пощечины, и после секундного замешательство скрипит зубами, стискивает челюсти так, что я вижу желваки. Дашка закатывает показательно глаза.
– Не обращай на него внимания, - машет Лебедева тонкой рукой, - он сегодня не в духе, проблемы
Еще секунда зависания северной и…
И мне кажется, что я слышу, как в следующий миг челюсть Тиры с глухим стуком падает на пол. Ведьма выглядит глупо.
– Дашка, - качаю предупреждающе головой.
– Сам виноват, - улыбается засранка и отворачивается к горе-учительнице. – Говори, Тира.
Ведьма прикрывает на миг глаза, трет костяшки пальцев на левой руке, колеблется еще какое-то время, а потом все-таки сдается с непонятным судорожным вздохом.
– Шансы не велики, Даш, - качает светлой головой и кажется в этот момент действительно сочувствующей и понимающей. – Они не хотят возвращаться. Мне жаль.
Дашка произносит тихое «спасибо» и утыкается взглядом в собственные колени, а мне хочется орать матом и идти убивать. Начать можно с ищущих просветления придурков.
– Дашка, - тяну снова, сцеживая злость, как яд. – Даш, я обещал не трогать твоих родителей, но на счет их учителя, прости Господи, никаких обещаний не давал. Скажи, и я оторву ему голову.
– А смысл? – смотрит на меня Лебедева. – Убьешь его, появится другой. Они найдут себе другого. Вопрос ведь не в этом, - пожимает худыми плечами, - вопрос в том, что им важнее.
Твою ж…
Я мог бы возразить, начать спорить, но… мы с Лебедевой друг другу не врем, и сейчас мы оба понимаем, что она права. Вот только ее тихий голос выскребает мои внутренности.
– Даш, - влезает северная, беря Лебедеву за руку, - может…
– Ой, да прекратите, - вздыхает мелкая, - я узнала то, что хотела. Время у меня еще есть, даже кости говорят, что не все потеряно. Заканчивайте с этими скорбными рожами, бесите, - сверкает она раздраженно глазами, выдергивая руку из захвата северной.
– Ты тоже меня бесишь, - бросаю привычно и прячу улыбку. «Достаточно сильная ведьма» снова бестолково хлопает глазами, не понимая, что происходит. – Ты привыкнешь, - бросаю я блондинке и возвращаюсь к экрану ноута, чтобы заняться материалами по трупу Озерова.
В конце концов, если отбросить частности, именно его тело самое «свежее». Первый сорт, с пылу с жару.
Его фотки так же радуют глаз подробностями и деталями. И те, что с крыши Ховринки, и следующие, из морга. Снова все максимально подробно: крупные планы, акцент на каждой мелочи, на остатках одежды и следах.
А в целом…
В целом Озеров будто реально сгнил изнутри, будто пролежал во влажной земле не один месяц, будто умер минимум год назад. Патологоанатому придется изрядно потрудиться, чтобы собрать все части в кучу. Даже мне это удается с трудом, даже у меня вызывает чувство неуместной брезгливости.
Это… эта тварь словно портит все, к чему прикасается, как Мидас наоборот, как
больной Лепрой. Вот только совершенно непонятно, чего именно оно при этом добивается. Энергию и тело можно собрать более простыми способами, более тихими, быстрыми, в конце концов.Так что же ему нужно? Чего оно хочет? Или кого?
Мысли снова толкаются и вертятся в голове, наползают одна на другую, мешая сосредоточиться на чем-то одном. Я снова возвращаюсь к ведьмам и собирательнице, потом опять к Игорю и его истории, просматриваю фотографии, кошусь на снимки на собственном телефоне, пролистываю книги и документы из квартиры Озерова, выпадая из реальности.
Повторяю одни и те же действия снова и снова в разном порядке. Лезу в показания свидетелей по делу Алины, опять пялюсь на фотографии в надежде, что картинка сложится, что меня осенит.
Вот только, сука, не работает. Ни хрена не работает.
И я в который раз закапываюсь в куцые отчеты трупорезов, и еще раз в фотографии.
Таращусь на разводы и брызги слизи, на потеки и пятна, на все тех же личинок и на мертвых мух. Снова против воли думаю об Эли. Лис говорила, что и на изнанке она тоже видела мух, что они пытались залезть в ее пасть и нос, что пробовали…
Мысль додумать не дает Дашка, вдруг выросшая возле стола и захлопнувшая крышку ноутбука, заставив дернуться. Сознание на миг гаснет, как будто его выключили вместе с картинками на мониторе. Пробует перезагрузиться.
В башке гудит.
– Что? – с трудом фокусируюсь я на мелкой.
– Два часа, Аарон, - трет она глаза недовольно. – Я спать хочу.
Я дергаю головой, снова фокусирую взгляд сначала на Лебедевой, потом осматриваю кабинет. Северной нет и, судя по всему, уже давно, а мелкая и правда выглядит сонной.
– Прости, - каюсь и злюсь одновременно, потому что понимаю, что в какой-то момент полностью отключился от реальности, перестал даже краем сознания отмечать то, о чем говорила Дашке Тира. – Все нормально? Как…
– Ой, да не параной, - качает Лебедева головой, морща нос. – Пошли домой.
Я киваю, потому что… проще кивнуть, чем с ней спорить, продолжаю тихо жрать себя, пока поднимаюсь, пока протягиваю к Дашке руки, пока мерцаю. И пока кормлю оголодавшего кота, слушая плеск воды в душе из комнаты, которую занимает будущая верховная.
Жру себя, пока сам стою в душе.
Надо стребовать с северной клятву. Срочно. Лучше уже завтра. И с Данеш тоже.
А стоит мне засесть с ноутбуком в гостиной, как тишину сонного дома рвет на части звонок мобильника.
Доронин?
Какого…
– Да?
– Аарон… он все-таки добрался до собирателя, достал ее, - голос у Глеба не такой как обычно, он…
И меня прошивает и продирает, заставляет подорваться на ноги, по спине холодный пот, распахиваются за спиной крылья.
– Кого он достал, Доронин? – рычу я, и сердце рвет мне горло и грудную клетку.
Глеб меня как будто не слышит, бормочет что-то о кровище, раскуроченной грудной клетке, тяжело и шумно дышит в трубку.
– Ковалевский уже тут.