Чтение онлайн

Написав около десятка стихотворений, я понял, что могу прочесть их только себе самому. Причина была проста — я стеснялся. Стихи получались слишком личными, и непринужденно прочесть их даже близкому другу было не менее легко, чем вывалить на стол свои внутренности, свое сердце, печень и желчный пузырь, а затем спросить, достаточно ли они изящны и хороши.

Так я стал писать тексты песен, которые было нетрудно спеть, используя пять известных мне гитарных аккордов. Песни, спетые у костра на археологической практике или в коридоре студенческого общежития, не имеют автора, зато у них всегда найдется аудитория, которая не задает лишних вопросов. Песни либо нравятся, либо нет — только и всего. Этого было достаточно: я мог петь, то, что хотел, не называя своего имени. Среди этих песен был и «Блюз

добрих цигарок». Ее текст понравился худощавому студенту мединститута по прозвищу Кактус, который иногда заходил к нам в Красный корпус. Кактусом его звали из-за кожаного ошейника с металлическими шипами, который он никогда не снимал. Текст «Блюза» он записал под мою диктовку в рабочей тетради по анатомии. Я сказал, что песня моя и разрешил использовать ее по своему усмотрению.

И вот в моих наушниках врубился блюз — такой или почти такой, каким я его себе представлял, подыгрывая себе на расстроенной гитаре в коридорах общаги № 7 на улице Ломоносова.

Розпливчасті стрічки та димні візерунки

Розбіглися уздовж стіни.

Підхоплені юрбою гітарні поцілунки

Гіркі, неначе спогади з війни.

Я вспомнил комнату, в которой я жил, заваленную мусором общую кухню, ребят, с которыми дружил, вино, сигареты и скрипучие койки с пружинными матрасами, на которых сидели гости, много гостей, в основном парни и девушки с исторического факультета. Некоторых из них я потом никогда не встречал, но их лица почему-то накрепко засели в моей памяти…

Ось пляшка каберне молдавського розливу

І це лише найперший крок.

Сьогодні надворі така страшенна злива,

Я заспіваю свій блюз добрих цигарок.

Собираясь на дни рождения или посиделки, мы пили дешевое вино и кофе, пели под гитару и много курили. Курили на общей кухне, в коридоре или просто не выходя из комнаты. Денег на хорошие сигареты не было, потому курили всякую дрянь. В своем время я даже порывался выкурить найденную в бабушкином кисете махорку 1940 года выпуска, однако на мое счастье, ее было решето использовать как средство для борьбы с молью. Тоска по хорошим сигаретам была нашим естественным состоянием. Эта тоска и заставила меня написать песню.

Хтось витягає «Бонд», а хтось запалить «Приму»,

Хтось має із собою «Біломор»,

Проте в кімнаті й так вже забагато диму.

Підемо з сірниками в коридор.

«Беломор» или точнее, «Беломорканал» в общаге иногда курил только я и только из желания попробовать что-то новое, в том числе и эту знаменитую на весь СССР марку папирос, названных в честь Беломорско-Балтийского канала, соединившего Белое море с Балтийским. Канал построили заключенные в начале 1930-х, и дешевые папиросы названные в его честь, выпускаются с тех самых времен. Моих ожиданий они не оправдали — папиросы оказались такой дрянью, что их отказывались курить даже мои нищие однокурсники.

А якщо хтось помре, то плакати не варто

Він дивиться з поміж зірок,

Як я купую знов зім’яту пачку «Ватри»

I заспiваю свій блюз добрих цигарок.

После нескольких гитарных рифов мелодия оборвалась, а я сидел, погруженный в свои мысли, ничего не слышал и не желал слышать. Внезапно автобус остановился. За окном маячил львовский автовокзал.

Из глухих притонов Барселоны

— Уважаемые пассажиры!

Говорящий сиплым голосом водитель встал и орлиным взором посмотрел на всех обитателей автобуса, словно стараясь запомнить лицо каждого из нас.

— Нам необходимо заправить бак и вымыть автобус перед прохождением границы. Убедительная просьба — оставить вещи в салоне,

дойти пешком до львовского автовокзала и подождать нас там. Автобус подъедет туда через полчаса, вы в него сядете, и мы поедем дальше.

Я быстро отхлебнул сока, засунул в сумку с компьютером пакет с овсяным печеньем и бодро выбежал на улицу. Было около шести вечера, с небольшими перерывами мы торчали в автобусе почти десять часов, так что небольшая разминка была очень кстати. Через несколько минут в салоне никого не осталось, автобус уехал на заправку, а мы нестройной колонной двинулись по улице в сторону очередного казенного дома, который ждал нас на пути в столицу Германии. Мне приходилось ходить по ней в феврале: в это время во Львове еще холодно и пассажиры вынуждены прыгать по сугробам, набираясь новых впечатлений и снега, который быстро тает в плохо зашнурованных ботинках.

Львовский автовокзал — последняя остановка перед Краковцом, пропускным пунктом на украинско-польской границе. Пересекая ее, пассажир автобуса «Киев — Дортмунд» может легко вывезти из Украины компоненты для создания нейтронной бомбы, картины Альбрехта Дюрера и запчасти для автомобиля Opel Vectra 1995 года выпуска — их не будут искать ни украинские, ни польские таможенники. Единственным проблемным грузом считались сигареты — в Украине они были в несколько раз дешевле, чем в Польше, и контрабанда приняла такие размеры, что поляки запретили провозить через границу больше двух пачек. У меня их было шесть — чуть меньше, чем по пачке на день.

Я закурил и подозвал Лешу, Диму и Виталика.

— Ребята, через час мы будем на границе. От автовокзала не уходите — автобус ждать не будет. А теперь неожиданный, но вполне уместный перед границей вопрос — кто из вас курит?

— Я, — ответил Леша и тоже закурил. — У меня с собой блок.

— Приятно иметь дело с умным человеком, который готов рискнуть ради возможности глотать дым отечества в странах Евросоюза, — сказал я. — А как насчет вас, благородные доны Дима и Виталик?

Благородные доны Дима и Виталик слегка краснеют — как я и предполагал, они не курят и поэтому без лишних слов засовывают в карманы протянутые им четыре пачки сигарет.

— Если кто спросит, сигареты ваши, — говорю я, и угощаю коллег овсяным печеньем. — Кто хочет есть, возьмите в ларьке кофе с пирожками.

Львов — кофейная столица Украины, но знаменитые на всю Восточную Европу уютные маленькие кафе с божественным напитком находятся в центре города, в то время как посетители автовокзала могут рассчитывать лишь на эрзац, по сравнению с которым эспрессо из автомата кажется напитком богов. Зато он горячий, а это именно то, что нам нужно после десятичасовой тряски в автобусе. Подумав об этом, я тоже становлюсь в очередь, вытряхиваю их карманов последнюю мелочь с украинским гербом и получаю взамен обжигающий ладони пластиковый стаканчик с черной бурдой. Я ставлю его на каменный парапет, чтобы поскорее остыл, достаю пряник и через несколько минут начинаю есть, пить и рассматривать вечернее львовское небо. Мы уже проехали полпути, но впереди граница…

На львовском автовокзале тихо: оживляют пейзаж только пассажиры нашего автобуса и два агрессивных араба, которые размахивают руками перед лицом раскормленного флегматичного милиционера с красным лицом и погонами сержанта.

— Дибильный, дибильный страна, — один из арабов сильно размахивал руками, как будто пытаясь сорвать с милиционера его лычки. — Куда этот жюлик ехать? Где автобус Барселона?

— Мы кушать, мы ему сказать, что кушать идем. Там вещи, компьютер, все, — второй араб даже присел на корточки. — Барселона, ехать Барселона... Мы покушать ходить, а он ехать, не ждать, совсем не ждать...

Люди не любят небогатых иностранцев, путешествующих на автобусах. Они и богатых не жалуют, однако с богатыми примириться намного легче — ведь они летают самолетами, привозят с собой баксы или евро, красивые улыбки, твидовые пиджаки или рубашки от Marc O’Polo, дают хорошие чаевые, не претендуют на твое рабочее место и дают объявления о приеме на работу маркетинг-менеджеров и директоров по развитию. На самое главное — они почти всегда более цивилизованы, чем наши собственные богачи, еще не забывшие девяностых, когда они ездили на стрелки с автоматами в багажниках.