Чтение онлайн

Съ каждымъ годомъ матушка все боле привязывалась къ Темиру, имъ только и жила, и дышала. Когда случалось Темиру отлучиться отъ станицы въ городъ по длу, а такія дла отецъ еодоръ изрдка поручалъ ему, матушка въ отсутствіи Темира не дотрогивалась даже до обда и, сидя на крылечк, все глядла на дорогу, по которой онъ обыкновенно ворочался.

Такъ прошло восемь лтъ. Подросла Устя, стала худенькая, длинная, но стройная и живая двочка — умне и быстре и словомъ, и дломъ другихъ двочекъ. Она равно любила и отца, и мать, и «братца», какъ звала она Темира.

Жилось бы семь священника мирно и благополучно, но не такъ захотла,

видно, судьба.

Прошелъ слухъ о войн царицы Анны Ивановны съ басурманомъ-туркой. Донскому казацкому войску повелно было тоже выйти походомъ и тревожить турецкую границу съ другой стороны, между морями Каспіемъ и Чернымъ. Собралось войско охотно и было хотло дружно ударить на крымскаго хана, заклятаго, вкового врага донцевъ, но изъ столицы было оглашено, что съ крымцами сама царица справится. Донцамъ приказано было двигаться за Кубань и итти впередъ, елико возможно дальше:

Услыша объ этомъ поход казаковъ, о набор охотниковъ въ войска, взмолился священнику и старшин станичному и молодецъ Темиръ.

— Отпустите въ походъ съ казачествомъ!

Матушка отъ этой просьбы молодца обомлла, заболла и, оправившись, всячески молила его образумиться.

Сначала показалось всмъ казакамъ дло это не подходящимъ.

Въ войск служили одни природные казаки и посторонніе не допускались.

— Чмъ я не казакъ! Будьте милостивы, заслужу! молилъ Темиръ.

Стали казаки почесывать за ухомъ и чубъ теребить,

— Чмъ Татаръ не казакъ! Православный, парень отважный, на кон скачетъ почитай удале казака, копьемъ и шашкой орудуетъ тоже не хуже любого донца. Чмъ онъ не казакъ! А по-ихнему, басурманскому, онъ не забылъ — будетъ проводникомъ и языкомъ. Гляди, заслужитъ больше другого и въ иной бд окажется полезне иного природнаго казака.

— Снарядить Темира на войсковой счетъ, атаманы-молодцы! ршила громада на майдан.

И чрезъ недлю у Темира былъ конь, одежа новая, шапка донская, шашка, пика и кинжалъ еще въ придачу, къ которому у него всегда страсть была и которымъ онъ орудовалъ ловче шашки. Казалось, на медвдя и на всякаго звря его пусти съ этимъ кинжаломъ, и онъ маху не дастъ.

Собрался Темиръ охотникомъ и выхалъ вмст съ красноярской полсотней въ ближайшій городъ, чтобы оттуда соединиться со всмъ войскомъ донскимъ.

Отецъ еодоръ грустилъ, отпуская Темира, и жаллъ, хотя увренъ былъ, что парень вернется изъ похода, заслуживъ войску и себя прославивъ на весь Донъ. Маленькая Устя смялась, провожая братца, и прыгала козой, но вечеромъ стала звать и требовать братца… Напрасно отецъ объяснялъ двочк, что Темиръ въ походъ ушелъ и ране девяти мсяцевъ не вернется. Двочка все требовала любимца, плакала и такъ всю ночь не уснула, все звала его.

Матушка лежала на кровати, у себя въ горниц, сама не своя, лицомъ такая, что краше мертвецовъ въ гробъ кладутъ; глаза странные, будто у человка, ума ршившагося, а дыханье ровное, рчь спокойная; только изрдка глубоко и протяжно вздохнетъ она. Совсмъ будто вотъ послдній вздохъ умирающей, будто съ нимъ вмст и душа съ тломъ разстанется.

— Полно, жена, ршился, наконецъ, на другой день вымолвить отецъ еодоръ, — себя пожалй. Гляди, восемь либо девять мсяцевъ живо пройдутъ. Съ дочкой займись; видишь, скучаетъ бдняга. Богъ милостивъ, вернется нашъ Борисъ на весь Донъ славный казакъ.

— Онъ не вернется! проговорила тихо матушка.

— Вс бабы такъ сказываютъ,

сыновей да мужей собирая на войну, а восемь изъ десятка назадъ всегда приходятъ; иначе и воевать бы нельзя людямъ, кабы вс гибли до единаго, а Борисъ вернется скоре, чмъ иной какой трусливый да мшковатый — такіе скоре головы оставляютъ у басурмана.

Матушка на все молчала, трясла головой и отвчала одно и то же:

— Не вернуться ему назадъ!

Наконецъ однажды сказала мужу съ гнвомъ:

— Не вернется Темиръ. Не за тмъ онъ собрался, чтобы воевать, а за тмъ, чтобы родную сторону увидть, отца и мать обнять, сестеръ да братьевъ… Десять лтъ не видалъ онъ ихъ… десять лтъ мучился, притворствовалъ съ нами и добился своего… ушелъ.

— Полно на малаго клеветать, жена! кротко, но укоризненно усовщевалъ женщину священникъ.

Мсяцъ за мсяцемъ прошло около года. Стали ходить слухи на Дону, что походъ вышелъ неудаченъ, что много казаковъ оставили свои головы за Кубанью, а кто и назадъ идетъ, то безъ добычи и безъ чести воинской. Скоро слухи оправдались. Вернулось войско донское, вернулись и красноярцы домой; пошли ихъ четыре дюжины слишкомъ, а вернулось человкъ тридцать, да и т наполовину раненые и изувченные.

А Темиръ?

О молодц, перекрест изъ басурманъ въ православные, казаки принесли лихую всть и худую славу.

Не только бросилъ Темиръ своихъ и перешелъ на сторону басурмана, но чрезъ три мсяца посл его исчезновенія, когда напало на полки донскіе басурманское войско, то впередъ всхъ, якобы въ числ командировъ, въ богатомъ наряд, увидли и признали красноярцы измнника Темира. Много въ этой битв порубили басурмане казацкихъ головъ. Видно, измнникъ Темиръ своимъ счастье принесъ, а казачеству незадачу и несчастіе. И весь походъ, будто не съ того конца начатый, прахомъ пошелъ.

Отецъ еодоръ былъ пораженъ извстіемъ. Казаки говорили, что этого и ожидать слдовало, что какъ волка ни корми, онъ въ лсъ смотритъ. Отецъ еодоръ ничего не говорилъ, а думалъ про себя:

— А если тамъ отецъ, мать, братья родные. Да всхъ чрезъ десять лтъ онъ увидлъ. Охъ, одинъ Господь это дло видитъ и разсудить праведно можетъ, а не мы, люди гршные и разумомъ слпые.

Но на душ своей самъ священникъ дло разсудилъ по-Божьему и бглеца Темира измнникомъ и предателемъ не почиталъ. Странно и диковинно только казалось отцу еодору, какъ судьба мудритъ. Былъ на станиц плнный кабардинецъ и, проживъ безъ малаго десять лтъ, вернулся домой, на родную сторону… А тутъ осталась двочка — его двойникъ лицомъ и красотой, и огненнымъ блескомъ глазъ, и проворствомъ рчи и ухватокъ. Оставайся Темиръ на станиц, дло казалось бы проще. Зачмъ судьба такъ устрояетъ, такъ мудритъ?

Отецъ еодоръ долго поминалъ мысленно Темира, не осуждалъ, но просто жаллъ, что ласковаго молодца нту въ дом.

Матушка, узнавъ вмст съ другими отъ вернувшихся казаковъ о поступк Темира, приняла эту всть удивительно спокойно, будто она и впрямь давно ужъ это знала.

Однако съ этого времени женщина сразу перемнилась. Она надла черное платье, повязалась по старушечьи чернымъ-же платкомъ, и хотя еще недавно была красива, вдругъ стала и лицомъ старуха. Быстро пришла къ ней сдина, морщины, лицо осунулось, щеки полныя ввалились, а глаза ясные потемнли, даже станъ сгорбился, и походка сдлалась не твердая и легкая, а тихая и неврная, какъ у старыхъ людей.