Чтение онлайн

— Да я не того хочу!!

— Ну обождемъ… Можетъ, придетъ и другое.

— Да придетъ ли? Не лукавь…

— Можетъ все быть.

— Не лукавь, побойся Бога.

— Я прямо сказываю, вотъ какъ предъ Богомъ. Ну обожди, хоть годъ, хоть даже меньше…

— Если я сейчасъ вотъ покончу съ собой, ты пожалешь?

— Я объ этомъ и думать не хочу, да и не могу; мн безъ тебя теперь жизнь не въ жизнь будетъ. Ты у меня теперь одинъ, будто родной.

— Устя?! Побожися, что такъ…

— Вотъ теб крестъ! горячо вымолвилъ атаманъ и быстро перекрестился.

— Чуешь ли ты…. сдается ли теб…. что можетъ быть перемна — ну, хоть чрезъ два года.

Устя долго молчалъ и наконецъ

выговорилъ:

— Сдается, что можетъ…

Орликъ бросилъ пистолетъ и, измнившись въ лиц, двинулся къ Уст.

— Давно бы такъ сказывать! нжно произнесъ онъ;- вдь я не теперь прошу; хоть знать мн, впредь будетъ!

Орликъ опустился на полъ около атамана и, обхвативъ его, уткнулся горячимъ лицомъ въ его колни. Устя тихо положилъ руки ему на голову и сталъ отстранять его отъ себя.

— Полно, пусти, встань, Егоръ Ивановичъ, сдлай милость.

— Эхъ, кабы была въ теб сотенная часть того, что во мн кипитъ, то не было бы охоты меня отталкивать, грустно проговорилъ Орликъ.

— Пусти, сдлай милость… Срамно и глядть…. почти сердито выговорилъ Устя.

Орликъ поднялся и отошелъ.

— Срамно!.. Стало ты и впрямь на свой ладъ все видишь и чувствуешь, вздохнулъ онъ.

— Привычка. Я, вишь, атаманю на Волг. Предо мной на земл только и валяются т, что помилованія просятъ! шутливо произнесъ Устя.

— Да вдь и я помилованія просилъ! уже веселе заговорилъ Орликъ.

— Ну, я тебя и помиловалъ… А теперь поведемъ рчь о разбойныхъ длахъ. Я опять къ теб съ тмъ же; мн ужь больно хочется купца отпустить на волю.

Орликъ сморщилъ брови.

— Охъ, напрасно… говорю, напрасно.

— Жаль его, ей-Богу жаль; у него жена, пятеро дтей — Богъ съ нимъ.

— Онъ всю Казань подыметъ на насъ. Я его батраковъ допросилъ обо всемъ. Его самъ намстникъ въ лицо знаетъ, и знаетъ, что онъ поплылъ на Астрахань. Пропадемъ мы изъ-за него.

— Онъ общается не жаловаться.

— И ты вришь?

— Врю. Онъ у меня на образа молился, поклоны клалъ. Родителями и дтьми клялся.

— Какъ знаешь. Ты атаманъ и твоя на это водя… Ну, да пущай, ужь такъ и быть на ныншній разъ. Я на счастьи и самъ готовъ… Отпускай!.. Можетъ, онъ мн счастье принесетъ, и мой атаманъ скоро ради меня злополучнаго гнвъ на милость положитъ. Отпускай. Хочешь, я его самъ проведу, а то вдь наши, небось, чуютъ.

— Да. Малина сказывалъ вчера Черному, что надо стеречь его и нагнать.

— Ну, вотъ. Я проведу самъ. Такъ и быть.

— Ну, спасибо. Мн вотъ будто и легче, весело вымолвилъ Устя, вставая.

Орликъ разсмялся.

— Ну, гляди вотъ… Ну, какой же ты атаманъ разбойный. А? Нешто они такіе бываютъ? Ты вдь пичуги бы не тронулъ. Теб, сказываетъ Ордунья, бываетъ курицу жаль зарзать для обда.

— Да… кабы атаманить и не убивать никого, было бы лучше.

— Тогда не надо атаманить — а жить такъ, какъ я теб сто разъ предлагалъ.

— Нтъ, эдакъ я тоже не хочу, воля моя мн дорога, да и все это мн по сердцу; только бы безвинныхъ не убивать. Въ битв, на разбо другое дло… Я самъ, когда въ меня палятъ, валяю тоже въ кого попало; но такъ вотъ, взять связаннаго человка и застрлить или утопить — мерзость, да и грхъ.

Орликъ смялся, весело глядя на Устю.

— Чему ты? Вдь ты такъ же судишь; самъ говорилъ сколько разъ, что убить не въ битв, а такъ…. вотъ какъ Малина можетъ… ты не можешь. Говорилъ вдь?

— Говорилъ и говорю. Да только вдь я же и не стою за эту жизнь разбойную, какъ ты. Я здсь изъ-за тебя…. а ты изъ за чего? Ты по своей охот?

— Я… знаешь вдь, такая судьба привела на Волгу; горе было.

— Было, да. А теперь? Иди за мной и другой жизнью заживемъ.

— Ну, брось… опять за старое… Такъ

купца присылать къ теб, или самъ его возьмешь отъ меня?

— Нтъ… Пусть сидитъ… Ночью я его уведу изъ Яра и поставлю на камышинскую дорогу.

— На Камышинъ?

— Встимо; они, гляди, молодцы-то наши, каждую ночь стерегутъ саратовскую дорогу, чуя, что ты хочешь его освободить.

— Правда твоя… Ну, прости, пора мн.

— Прости, помни же, Устя, ныншній день. Я буду надежду имть.

— Ну, прости…

— Слышу… А ты помни.

— Ладно.

— Я вдь не баловался. Застрлиться мн никогда не долго.

Устя махнулъ рукой и пошелъ вонъ изъ хаты, но взглядъ его, видно, что-то сказалъ Орлику; эсаулъ вздохнулъ бодре, и лицо его просвтлло.

— Авось, сердце твое не каменное! шепнулъ онъ вслдъ атаману.

Кто таковъ атаманъ Устя и откуда онъ — никто изъ разбойниковъ не зналъ и всякій гадалъ на свой ладъ.

Только эсаулъ Орликъ, дядька Ефремычъ и сынъ прежняго атамана, Петрынь, знали правду, знали, что Устя не парень, а двица!

Да, атаманъ съ красивыми яркими глазами, съ орлинымъ взглядомъ, всякаго поражавшимъ отвагою, но съ женскимъ, даже полудтскимъ маленькимъ ртомъ и чудной заячьей губкой, въ которыхъ подчасъ сказывалось лишь одно добродушіе до наивности, этотъ молодецъ атаманъ была двадцатилтняя двушка; и если Устя казалась тощимъ и худотлымъ парнемъ, то разв потому, что для молодца требовалось иныхъ плечей и рукъ, иной дюжей спины. Устя была станомъ такъ же красива, какъ и лицомъ, полна и стройна, но въ мужской одежд она казалась малорослымъ и худымъ парнемъ. Только грудь этого атамана была хотя и годная по виду для парня, для двицы была не особенно высока; но Уст это обстоятельство было на-руку, а иначе мудрено бы было и прослыть за молодца въ глазахъ того сброда, которымъ атаманъ командовалъ.

Откуда же взялась и кто такая была молодица и красавица Устинья?

Лтъ съ двадцать назадъ въ одной станиц войска Донского поселился съ женой новый молодой священникъ. Красноярская станица была большое и богатое поселеніе, въ которомъ насчитывалось боле двухсотъ дворовъ. Земли у казаковъ было вволю, никто не зналъ даже, гд кончается земля, которую они считали своей; паши, гд и сколько хочешь; гд ни горка со склономъ на солнце, разводи бахчи, гд ни рчка, лови рыбу, гд ни луга заливные, разводи и паси скотину — полное раздолье и приволье.

Кругомъ Красноярской станицы верстъ на двсти, иногда и триста, было все то же богатство, все то же раздолье, та же ширь, и та же жизнь, мирная и богатая, какъ у Христа за пазухой. Изрдка только тревожила эту жизнь разная татарва — хивинцы, кубанцы — своими набгами. Но казаки привыкли возиться съ татарвой испоконъ вка; столтніе старики помнили, что ихъ столтніе дды еще разсказывали про татарина и вчную вражду съ нимъ, вчные набги и битвы. Случалось, что татарва одолвала, грабила станицы, рзала людей, уводила въ полонъ казачекъ и дтей и угоняла скотъ; бывало часто, что и сами казаки ходили въ походъ поживиться насчетъ дальняго сосда, и тоже ворочались домой не съ пустыми руками. Появлялись иногда и арбы съ товаромъ, и у женъ и дочерей заводились зачастую камни самоцвтные, монисто изъ золотыхъ червонцевъ и дорогая шелковая одежда; татарва, видно, жила богаче донцевъ, и имъ грабить ее было выгодне, чмъ ей донцевъ. Въ Красноярской станиц жилось такъ же, какъ и везд на Дону. Красноярцы тоже отбивались раза два въ десять лтъ отъ татарвы и тоже изрдка, вмст съ другими станичниками, ходили войскомъ въ предлы бусурманскіе наживаться, чтобы домой женамъ и дочерямъ гостинцу притащить, а сыну коня лихого туркменскаго пригнать.