Чтение онлайн

Внимательно просмотрев свои профили и последние посты с уведомлениями, Марк обнаружил удивительную вещь – всю последнюю ночь он активно общался, писал комментарии на стенах друзей и в популярных пабликах. Делал это грамотно и так, что ничего бы не заподозрил сам, если бы не спал в это время как убитый. Покопавшись, заметил еще, что во всех аккаунтах сменились пароли на очень сложный, но единый пароль, все страницы невероятным образом сконнектились и могут одновременно открываться с помощью новой иконки на рабочем столе.

Почитав несколько «собственных переписок», Марк заварил чай, нарезал колбаски, переложив ее сыром и сел у подоконника, рассматривая сквозь мокрое стекло двор и кусок улицы, бегущей наверх, к невидимой развилке. Темные спешащие размытые фигуры казались следами работы неумелого акварелиста, наугад тыкавшего кисточкой в слишком тонкую бумагу. Бумага промокла и волокнами расщепила очертания. Это было похоже на советские мультфильмы, от которых тащилась его мама, ему же они казались работой студентов с трогательной

банальщиной внутри.

Фигуры метались по двору, выскакивая на дорогу, и пропадали, ныряя в такие же размытые прямоугольники автобусов или уходя за угол дома. Редкий дождь как из крупного сита с большим расстоянием между дырками заставлял держать в руках зонты и прятать лица под капюшонами. Марк дождь не любил, он был неудобен и мерзок и нельзя идти по улице, уткнувшись в телефон, просматривая рабочую и личную почту или проглядывая трейлеры будущих киноновинок, в уме отмечая понравившиеся закладками.

Чай опять остыл, хотя от ноутбука стоял довольно далеко. Галя вчера сказала, что Марк любит холодный чай, поэтому и дает ему остывать. В противном случае бы пил горячим и не винил окружающее за это. Еще Галя сказала, что, возможно, перейдет на новую работу, ей сулят повышение, и видеться они будут еще реже, если Марк что-нибудь не сделает для того, чтобы они чаще были вместе, если он вообще хочет что-нибудь сделать. Марк хотел, очень хотел, только не знал, как и что. Попытки затащить ее жить вместе, целых три полновесных попытки не увенчались успехом, и он немного сдался, отпустив себя с Галей на волю течения, которое в последнее время совсем остановилось и стало напоминать болотце, затягивающейся пленкой сине-зеленых водорослей, каждая из которых была маленькой копией вселенского равнодушия. Трудно жить, барахтаясь в намеках, недомолвках, ловя взгляды из-под пушистых ресниц, не понимая, что, собственно, от него требуется. Несколько раз он ставил вопрос о том, что им нужно хотя бы раз в неделю садиться и пить чай, ему – остывший, ей – кипяток, и обсуждать каждую мелочь, каждую хотелку и каждую проблему и каждое трение, возникающие между ними в отсутствие смазки, состоящей из кристальной ясности. Галя кивала головой, говорила, что надо, но так ни разу и не собралась. Нет, она приходила к нему, пила чай, но, как только разговор касался чего-то серьезного, либо увлекала его в спальню, либо тонко меняла тему, заставляя забыться в звоне ее кухонного веселого шепота.

Марк немного помедитировал, заглянув в папку с ее фотографиями, собранными по крупице по всем чатам и соцсетям. Там были только самые важные снимки, отражавшие их, его, её состояния в определённые моменты времени, повторяющиеся с завидной цикличностью, которой сам Марк достичь не мог. Хотелось упорядочить собственную жизнь так, чтобы совсем не осталось глупых случайностей, каждый раз ступенькой или притолокой бьющих его по ногам и лбу. Вот здесь она после сна, вялая, теплая, с мягкими морщинами и не разлепляющимися до конца глазками, не успевшая надеть маску серьезного настоящего, и умный, сосредоточенный взгляд. Марк любил ее такую больше всего, когда руки Гали сами тянулись к нему, противясь сигналам быстро трезвеющего мозга. А здесь они уронили в реку пакет с продуктами, и она смеялась, тыкая пальчиком в уплывающее в неизвестную, первобытную даль молоко; был бы кисель, сделали бы инсталляцию к сказке «Гуси-лебеди». Вечером, валяясь на его диване, в новостях, в которых семьдесят процентов времени показывали трупы, увидели свое молоко рядом со свеженьким утопленником с волосатым животом и поперхнулись мороженым. На третьей фотографии Галя в грязных галошах, мешковатых брюках и клетчатой, дырявой на груди рубашке, с кокетливо выглядывающим оттуда бюстгальтером телесного цвета, разительно отличающегося от цвета ее телес. Дует на ладошки, пытаясь сдуть мозоли, очередной экспириенс – сажали картошку у ее подруги с целью получить этот необходимый, как говорят, опыт. Потом она хватала его повсюду, вытащив из горячей парной в предбанник, забыв про защелку входной двери, распахнутой минутой позже дёрганым майским ветром.

Грустно улыбнувшись, Марк закрыл фотографию и заметил, что каждый файл, кроме его описания и даты, дополнительно помечен – fb3mi, vk67angr, week5posting. У каждой фотографии из быстро просмотренных пары сотен свои уникальные добавления. Ничего не придумав, закрыл папку и зашел в Facebook, сразу обнаружив, что его аккаунт оставил комментарий и печальный смайлик в Галином посте с ее же фотографией, иллюстрирующей осень. Гадёныш, пробрался на жесткий диск, в том числе и в сетевые папки, начал черпать вдохновение отовсюду. Марк в бешенстве хлопнул по клавиатуре и хотел грохнуть ноутбуком о пол, но сжалился. Немного поразмышляв, успокоил себя тем, что алгоритм просто изучает его глубже, доискивается до тайн, до подноготной, чтобы лучше себя позиционировать как аватара самого Марка. Есть и положительный момент – алгоритм стал намного покладистей и больше не норовит исправлять все подряд, предпочитает давать время на осмысление и сам подстраивается не только под tone of voice, но и под настроение. То есть, если ты редактируешь его комментарий, он оставляет редакцию и далее следует уже ей, ведя нить диалогов без резких рывков.

Еще странное – во «Вконтакте» алгоритм чувствует себя не очень хорошо и даже как-то зябко, словно ему приходится бороться с чем-то противодействующим или пробираться сквозь валежник кода.

Несколько раз Марк замечал, что процесс написания замедляется и несколько символов стираются до буферизации, словно кто-то там двигает невидимым ластиком. Славик подтвердил подобное и у него, он сидит во «Вконтакте» намного чаще и постоянно видит некое противление, даже когда сам стучит по клавиатуре. Лучше обходиться смайликами и картинками, смеется Славик, все к этому идет, к пиктограммам и клинописи на электронных табличках, к эмодзи как реальному отображению состояний, когда не надо будет притворяться и тянуть улыбку, достаточно поставить соответствующий знак в письме, никто не будет смотреть на лица, шеи застынут, искривившись как вопросительный знак. Эволюция скелета Хомо Смартфонуса, взгляд вниз, руки перед грудью локтями вперед для охраны устройства, заменившего мозг, небольшая сутулость, красные глаза, волочащиеся ноги, утолщенная лобная кость для защиты от ударов о столбы и асфальт.

Еще более антагонистичен к симбиозу и синергии YouTube. Там комментарии, созданные алгоритмом мессенджера, сразу удаляются, и вообще деятельность алгоритма настолько ограничена, что он, видимо, может только наблюдать и опять же собирать информацию о поведенческих паттернах условного хозяина и его взаимоотношениях с другими людьми, о его вкусах, интересах, закладках, подписках. Когда появляется личность, не тогда ли, когда ее начинают ненавидеть, избегать и пытаться уничтожить? Комментарии Марка, если он пишет сам, остаются и проходят модерацию – странно, но факт. Марк немного похулиганил и в одном популярном канале написал пространный комментарий о том, что Скайнет уже здесь, что это последний оплот свободы, что человеку пора поднять голову, что нужно освободить свои клавиатуры от кремниевого разума. Собрал кучу лайков и призывов отказаться от соцсетей во имя сохранения индивидуальности, и через час ему пришло странное письмо с анонимного почтового ящика на @hotmail.com от неких Digi-tal Resistance 2:0. Марк помнил нелепую попытку «Телеграма» так замусорить его двор бумажными самолетиками, что ужаснулся Роскомнадзор, поэтому словосочетание «Digital Resistance» вызвало в нем только зевок, да и множество грамматических и синтаксических ошибок отвращали от прочтения до конца.

Галя позвала отметить католическое Рождество. Такой обычай был заведён в ее семье дедом-ветераном, оставшимся в Венгрии поднимать с колен почти дружественный народ. Там он впитал традиции и полюбил отмечать праздники, рассказывал потом, что нигде ему так радостно не жилось, как среди нахмуренных мадьяров, умевших, однако, отдаваться вину по красным дням календаря весело, без русского хмурого сопения, мрачных дум и беспрестанного дыма коромыслом от дрянных папирос. На рождество дед доставал оплетенную прутьями бутыль, купленную на барахолке, наполнял её каким-нибудь сухим красным, покупал пряников, свечей, а затем вытаскивал всех на улицу бродить по дворам и одаривать этими пряниками прохожих, хмурых, бредущих через сугробы топить тоску в домашнем супе под пристальным взглядом уставших домочадцев.

Встретились у ее подъезда, Галя надела поверх пальто огромный вязаный шарф и была похожа на Бонифация, только симпатичного и без стайки приблудных детей. Марк немного дрожал в слишком тонкой для такой погоды куртке, благо его грел в рюкзаке работающий без остановки ноутбук. Заметив искусственный горб, Галя спросила, правда ли, что он на прогулку взял ноут. Получив утвердительный ответ, надула губки, повернулась боком и стала смотреть на угол дома, на обледенелую водосточную трубу в окружении поросших мхом кирпичей.

Молча шли к нему, чтобы наконец-то попить того самого «разговорного» чаю. На лестнице Галя обернулась к нему, чмокнула в лоб, потянулась к щеке и, щекоча ее губами, сказала спасибо за утреннее послание и открыточку. Марк смутился, сказал, что это не он, она отвернулась, взяла не глядя ключи из его руки, открыла дверь, пропустила его вперед, мягко толкнув в спину. «Я знаю». И закрыла дверь, оставшись на лестничной площадке.

Марк стоял опустив руки, не было смысла смотреть в глазок, чтобы узнать, там ли она еще, во дворе промелькнула тщедушная тень и исчезла в арке. Через пару минут он убедился, что она заблокировала его везде, где только можно, даже в электронной почте, оставив без единого шанса связаться. Провалявшись ночь в горячке, на следующий день Марк побежал к Гале на работу, где его остановила холодная охранница, бросив: «Такие здесь больше не находятся». Она бы и стукнула его дубинкой, которую нервно сжимала громадными, как блины, руками, но, видимо, не разрешали, поэтому лишь пихнула локтем в грудь и сплюнула. Дома у Гали ее сестра сказала, что та уехала в длительную командировку. Марк ехидно поинтересовался – мол, ночью? Сестра ответила, что да, и ушла на кухню дальше греметь посудой.

Марк долго гулял по набережной, пугая хохлатых голубей спотыкающейся походкой, пряча лицо от пронизывающего ветра в воротник куртки. Зашел выпить чаю в кафе на проспекте, гадость ужасная пакетированная, но кипяток, оказывается, бодрит, зря он все это время тянул еле теплую жижу. Уселся подальше от окна, чтобы не разглядывать каждого прохожего: а вдруг это она? Начал просматривать контакты, отсеивая в отдельную папку всех тех, кто хоть как-то мог пересекаться с ними обоими начиная со школы. Набралось таковых немного, чуть меньше десятка, все сожалели и успокаивали, но ничего прояснить не смогли. Утешения были однообразные, черствые и искусственные.