Апостол Владимир
Шрифт:
Было очень странно. Арестом и обыском командовал дядя Ашот, однокашник отца. Еще месяц назад он к нам заходил, пили чай, он с удовольствием ел наше домашнее варенье. А сейчас – то смотрел волком на отца, то опускал глаза перед бабушкой, то поглаживал меня по голове.
В общем, отец загрохотал известно куда и до реабилитации не дожил. Так в моей жизни появились еврейский вопрос и органы госбезопасности.
Моя, к тому времени, партийная мать отреклась от мужа и заставила меня тоже подписаться под соответствующей бумажкой (читать я уже умел и мог накарябать подпись). Я никак не мог понять, что происходит, но после стандартного
Через полтора месяца пришли и за матушкой – как-то она недостаточно отреклась, а теперь все равно ЧС 2 . Тот же дядя Ашот. Так же смотрел волком. Но поглядел на меня, поглядел на бабушку – и перед уходом написал какую-то бумажку, расписался, приложил печать и отдал бабушке. В ту же ночь бабушка отвезла меня в детский дом, где директором была ее давняя знакомая.
Я хорошо помню эту ясную летнюю ночь сорок девятого года, мне было почти семь лет. Она ждала нас у входа. Бабушка отдала ей бумажку. Без слов. В свете луны две женщины – старая и помоложе – стояли на пороге и молчали. Потом бабушка повернулась ко мне. Ни слезинки не было, ни вздоха. Она взглянула на меня коротким резким взглядом, – как будто сфотографировала на прощание, – коротко поцеловала, повернулась и пошла своей твердой походкой по улице.
2
Член семьи изменника Родины.
Больше я ее никогда не видел.
Соответствующую бумажку в детском доме я подписал уже сам, безо всякого нажима. А первого сентября вместе со всеми пошел "в первый раз в первый класс".
Глава 3. Владимир Вальдман, 1983 г., суббота, утро
Одиннадцать часов утра. Несмотря на возраст, организм функционирует безупречно – с похмелья голова не болит, только тяжелая немного. Однако душ необходим немедленно. Комплекс упражнений подождет.
Я полуодет, что и естественно. Сбрасываю с себя все и направляюсь в ванную.
Ну и ну. Из зеркала на меня смотрит длинноволосая бородатая опухшая физиономия… с пластырем на носу. Интересно, когда я его успел нацепить? И зачем?
На полочке – белый прямоугольник:
"Уважаемый господин Вальдман. Как только проснетесь – немедленно позвоните по одному из указанных ниже номеров телефонов. Инспектор Хаим Бен-Моше, инспектор Саадия Маман".
Значит, во время моей пьянки ко мне явилась полиция? Ну, баек обо мне им хватит на неделю с гаком. Ну и пусть.
Я прошлепал босиком в гостиную. Разгром, как и следовало ожидать. Домработница приходит по средам, придется прибраться самому.
На лаке журнального столика – кровавое пятно.
Так вот почему они залепили мне нос пластырем! Хорошо, столик не стеклянный.
У телефона – такая же записка. Придется звонить.
Они отозвались сразу:
– Инспектор Бен-Моше.
– Говорит Владимир Вальдман.
– Очень приятно. Вы можете сейчас приехать в штаб полиции?
– Это где, на улице Ацмаут?
– Да.
– Вообще-то могу, но я только что продрал глаза, мне необходимо принять душ…
– И кофе. Я вас понимаю. Мы будем у вас через полчаса.
– Извините, но у меня такой разгром…
– Мы знаем.
– А
что за спешка? Сегодня, вообще-то, суббота…– Как вы, конечно, знаете, полиция работает и в субботу.
Резко, ничего не скажешь. Так, немедленно пятьдесят грамм бренди. Контрастный душ (зверское изобретение). Крепчайший кофе.
Хвала Израилю, одеться можно как угодно. Тем более, я дома. Шорты и футболка.
Глава 4. Владимир Владленов, 1949-1960 гг.
Всюду жизнь и вольно и широко,
Точно Волга полная, течет.
Молодым – везде у нас дорога,
Старикам – везде у нас почет.
Наша директриса, Алмаст Ишхановна, или, как все ее называли, товарищ Левонян, была, несомненно, незаурядной личностью. Меня никак не выделяли среди прочих детей, наказания и поощрения я получал на общих основаниях, но время от времени неожиданный легкий взгляд из-под густых сросшихся бровей как бы сигналил мне: не бойся, ты не один на свете.
В школе она вела русский язык и литературу. По-русски она говорила блестяще, без малейшего акцента, литературнейшим языком. И преподавала великолепно. А жила она рядом. Ее старший сын погиб на войне, младший учился где-то в институте, муж был врачом.
Страна перебивалась с хлеба на квас, и мы вместе с ней. Правда, хвала Кавказу, витаминов было достаточно.
Все у нас было, как полагается. Сначала октябрятские звездочки, потом пионерские галстуки, со временем комсомольские билеты. Портреты, лозунги, флаги, сборы, "линейки", субботники…
И учеба. Я легко оказался отличником по языкам, включая французский. Да и с другими предметами я дружил.
А летом нас вывозили в пионерлагерь – в горы! А детство всегда старается быть счастливым. По-моему, тогда я был счастлив. Особенно, когда праздновали Новый год – я, почему-то, очень любил этот праздник.
И вот, мы отпраздновали наступление Нового 1954-го года. Нам, пятиклассникам, впервые разрешили сидеть допоздна со старшими – хотя мы отчаянно зевали и были такие, что все равно уснули. Да я и сам скоро пошел спать.
Утром мы вставали, когда хотели – Новый год все-таки. Завтрак был в десять. Я уже доедал, когда меня вызвали к товарищу Левонян.
Вообще-то я пугнулся. Никаких особых грехов за мной тогда не числилось, но мало ли что? Товарищ Левонян была строга. Справедлива, но строга.
Я постучал. Алмаст Ишхановна сама открыла дверь, ввела меня в кабинет и усадила за стол.
– Чаю хочешь?
– Да мы только что пили.
– Держи. – Она поставила на стол две чашки, плеснула ароматнейшей заварки, залила кипятком, выложила сушки и пододвинула сахарницу.
Сушки нам иной раз перепадали, но такого чая я не пивал с тех пор, как попал в детдом.
– Вкусный чай?
– Восхитительный! В точности как бабушка Марьям заваривала!
– Бабушка Марьям… – Алмаст Ишхановна достала папиросу. Мы, конечно, знали, что она покуривает, но она никогда не курила при нас.
Она закурила и посмотрела на меня в упор:
– Я не хотела портить тебе праздник. Позавчера мы похоронили твою бабушку Марьям Симоновну Владленову. Рядом с твоим дедом Давидом Микаэловичом Владленовым.