Апокалипсис
Шрифт:
Ствол замер и через мгновение выстрелил вдоль окоп. В ответ прилетели несколько пуль, отрикошетив от брони они с воем унеслись в небо, или воткнулись в землю. Стоять рядом с машиной стало опасно.
Командир взял в руки мой гранатомет, а я двумя руками схватил его за шкирку и поволок, пятясь задом.
— Оставь меня здесь. — Седов указал на вырытое углубление пулеметчика.
Тяжелого командира пришлось усаживать в выемку, чтобы он не торчал наружу. Я сунул ему в руки первый попавшийся автомат, взял в руки гранатомет и…. Увидел как на меня смотрит ствол пушки БМП. Я наивно полагал, что еще
Стрелок медлил. Я чувствовал как он смотрит на меня в прицел. Может быть он решил поиграть в ковбоев и ждет когда я сделаю движение, чтобы выстрелить. А может быть перед смертью всегда так. Время останавливается, чтобы насладиться последними мгновениями жизни. У меня был выбор: выстрелить из гранатомета или прыгнуть в сторону, прямо на командира роты.
Я глянул в сторону Седова. Его глаза по пятаку ясно дали понять, что он думает о моих шансах. Но тут мне в голову пришла идея. Нужно было резко прыгнуть вперед, «щучкой», как в речку. Наверняка стрелок не успеет опустить ствол так резко. Была-не была, думать некогда. Я сиганул и почувствовал ветерок от пролетевших над головой снарядов. Позади бухнуло. Меня не зацепило. Мотор БМП взревел, пытаясь уйти от неминуемой гибели, но с такого расстояния я не мог промахнуться.
Граната попала в надгусеничную полку. Все люки хлопнули выпустив из себя энергию взрыва. Машина заглохла. Боеукладка не взорвалась. Наверное, ее осталось совсем немного, поэтому и не зацепило кумулятивной струей. Из люка водителя показалась окровавленная голова. Водитель вылез наполовину из люка и потерял сознание.
— А у тебя стальные яйца. — Произнес Седов из своей «прятушки».
— Спасибо.
— Ты ранен? — Спросил он, только заметив кровавое пятно на моей груди.
— А, пустяки. — Сказал я и упал без сознания.
Пришел я сознание оттого, что кто-то возился у меня на груди. Я открыл глаза и ослеп от яркого света.
— Что, очухался боец? — Спросил меня добродушный мужской голос, лицо которого я не мог разобрать из-за яркого света.
— Да, а вы кто? — Яркий свет немного пугал меня, напоминая истории людей вышедших из клинической смерти.
— Не бойся, не апостол Петр. Врач я, хирург.
— Что со мной. Все на месте?
— Да как сказать…
Я немного напрягся и попытался двинуть конечностями. Они повиновались.
— Мозг выбило взрывной волной, но это относится к легким ранениям, даже без госпитализации.
Я сделал попытку посмеяться, но грудь заболела.
— Подожди, не шевелись пока, а то шов кривой будет. — Попросил меня хирург.
Я приподнял голову и увидел, как он вытягивает окровавленные нитки из моей груди, как рваные края раны тянутся на ниткой. Я снова чуть не отключился.
— Не смотри лучше. Давай просто поговорим?
— Хорошо. Кто из наших выжил, не знаете?
— К сожалению не знаю. Ранения все в основном в голову, тяжелые. С вашей высоты в нашей палатке шестнадцать человек. Ты наверное, самый легкий из них.
— Товарищи мои, какие-нибудь выжили?
— Я не знаю точно, кто были эти парни, которые помогали сгружать тебя, но только один из
них сильно ругался, что ты его не выкопал, и просил вынуть у тебя сердце и зашить в грудь булыжник.У меня перед глазами встал момент, когда я перебирался, через осыпь в окопе. Из под нее торчала рука. Может быть это и есть тот самый боец?
Врач поднес к моему носу комок ваты зажатый в пинцете. Я вдохнул резкий запах, голова закружилась и я оказался во власти причудливых картинок, обрывочных фрагментов и звуков.
Я пришел в себя, в очередной раз, ночью. За тканевой стенкой палатки пели сверчки, изредка слышались движения и негромкий разговор людей. Грудь и голова болели. Хотелось пить.
Под крышей палатки висела тусклая светодиодная лампочка, отдающая свет накопленный за день солнечными батареями. Дневальный поддерживал рукой свое уснувшее лицо. Я решил встать и найти воды. Но мои попытки не увенчались успехом. Организм, на попытки пошевелиться откликнулся сильной болью и головокружением.
— Дневальный! — Прошипел я на всю палатку. — Дай воды!
Тот вскочил, безумно озираясь.
— Чего? — Спросил он в пустоту.
— Я здесь! — Мне пришлось поднять руку, чтобы он меня увидел. — Принеси воды, пожалуйста.
Дневальный подошел ко мне, открыл свою фляжку и поднес ее к моим губам. Лежа пить не получилось. Вода попала не в то горло. Я закашлялся. Боль пронзила грудь, чуть не лишив меня сознания.
Дневальный подождал, когда я откашляюсь, осторожно посадил меня и напоил, как положено.
— Спасибо тебе. — Поблагодарил я дневального, с пониманием отнесшемуся к моему положению. — Теперь аккуратно клади назад.
— Да не за что. Поправляйся.
— Какие новости с полей, чего на фронте слышно? — Наверняка я уже многое пропустил, то и дело находясь в отключке.
— Откуда вас привезли, враг больше не пытался прорваться, а вот севернее Степановки, это где-то в сорока километрах отсюда, нашу оборону прорвали. Я слышал, что туда сняли много подразделений, бояться, что «Армия Возрождения» и анархисты могут успеть к Элеватору раньше нас.
— Как же так получилось? — Сказать что эта новость расстроила меня, значит ничего не сказать. Страх за жену и отца, но особенно за Камилу, наполнил меня.
— Наши считают, что враг намеренно сделал вид, что пытается прорваться через ваши высоты. Как только вам выслали подмогу, он попер в другом месте.
— Ясно. — Мысль о том, что я должен лежать здесь до полного выздоровления стала мне невыносимой. — Боевые подразделения здесь есть?
— Только охрана и легко раненые, которые могут держать оружие.
— А с нашей высоты бойцы есть?
— Вроде.
— В какой палатке?
— Да тут палаток не густо. Кажется, возле которой БМП трофейный стоит.
— Ну-ка помоги подняться. — Попросил я дневального.
— Ты куда? Рано тебе еще! — Запричитал он.
— Ничего не рано, а вот поздно может быть. Рана у меня легкая, доктор сказал, заживет, как на собаке.
Наверное из-за моего бескомпромиссного тона дневальный решился мне помочь. Злость к врагу и желание, как можно скорее отправиться на подмогу придали мне сил. Меня уже не шатало. Чувствовалась легкая слабость и боль в груди.