Английские бунтари
Шрифт:
После столь сокрушительного отпора движение луддитов, даже несмотря на массовую поддержку населения и отдельные успехи, постепенно пошло на убыль: организованные рейды проводились все реже и реже, а затем и прекратились совсем. Ноттингемские чулочники создали свой тред-юнион, на что владельцы фабрик ответили образованием своего контркомитета. Оба этих “союза” были незаконными, однако, сделав все возможное для разгона первого из них, констебли и мировые судьи, попросту говоря, закрыли глаза на существование второго.
Впрочем, справедливости ради следует отметить, что спорадические “бунты против машин” продолжались еще долго и после прекращения организованного движения луддитов. Так, еще в 20-е годы XIX столетия можно было наблюдать следующую картину: толпа вооруженных дубинками и пиками ланкаширских ткачей направляется на разгром какой-то окрестной фабрики. Но вот, заметив несущийся им навстречу отряд кавалеристов с обнаженными мечами, они сходят с дороги и в нерешительности останавливаются. Всадники
“Царство короля Лудда” так и осталось окутанным непроницаемой завесой тайны. Кто за ним в действительности стоял и почему оно прекратило свое существование, так и не удалось узнать никому. Конспирация была для луддитов вопросом жизни или смерти, и они ее тщательнейшим образом соблюдали. Немало из них закончили жизнь на виселице или в далекой Австралии на каторжных поселениях у залива Ботани. И тем не менее движение луддитов основывалось на отсталой философии, зовущей к возврату условий жизни, которые объективно уже устарели. Оно являло собой последний отчаянный бой обреченного класса свободных надомных производителей. Будущее принадлежало машинам и тем, кто ими владел.
ГлаваXIV
КАПИТАН СВИНГ: ВОЛНЕНИЯ В ДЕРЕВНЕ
Иностранец, оказавшийся в Англии в первой половине XIX в., не преминул бы с некоторым удивлением отметить, что в стране не было крестьян. Во Франции, потерпевшей, как известно, поражение в войне, еще во время революции крупные земельные владения богачей были распределены между простым людом, и теперь основная масса продуктов питания производилась свободными крестьянами, работавшими на собственной земле. В Англии же крестьяне, потеряв землю (а соответственно — и права на нее), превратились в категорию неимущих сельскохозяйственных работников, гнувших спину либо на фермеров-собственников, либо на фермеров-арендаторов. Таким образом, побежденные оказались в лучшем положении, чем победители.
В результате войны сельское хозяйство стало весьма доходным делом, чем, конечно, не преминули воспользоваться богатые землевладельцы, сквайры, фермеры, приходские священники и мелкопоместные дворяне. Нажив во время войны колоссальные состояния, они тратили баснословные суммы на постройку (или реконструкцию) роскошных особняков, красотой которых мы имеем возможность восхищаться и в настоящее время, или на приведение своих обширных парков в соответствие с лучшими классическими вкусами. Огромные лесные массивы отводились под охотничьи заповедники, и горе незадачливому браконьеру, который пожелал бы подстрелить там, скажем, зайца или фазана — его подстерегало немало ловушек и самопалов, способных навсегда его искалечить или вовсе лишить жизни.
Резко упал уровень жизни сельскохозяйственных работников, большинство которых в известном смысле слова можно было считать квалифицированными аграрными рабочими. Утрата общинной земли и права на выпас (в период между 1770 и 1830 гг. английское крестьянство лишилось 6 млн. акров общинной земли) низвела их до такого положения, когда даже при полной занятости они были вынуждены влачить нищенское существование, едва сводя концы с концами. Причем если на индустриальном севере страны у них была хоть какая-то альтернатива — найти пусть и не очень привлекательную, но зато лучше оплачиваемую работу на расширяющихся или новых фабриках, то на аграрном юге сельскохозяйственные работники оказались по-настоящему в безвыходном положении. Не говоря уже о том, что имелось немало причин, делавших дорогостоящий и многодневный переезд через всю страну делом непрактичным, а порой и просто невозможным. Бродяжничество сурово преследовалось (от публичного наказания плетьми до виселицы)
Фермеры нового поколения считали себя скорее бизнесменами, чем “отцами-хозяевами”, несущими ответственность за благосостояние всего “семейства”, как было в сравнительно недалеком и казавшемся теперь идеальным прошлом. Тогда работник нанимался (как правило, на ежегодной ярмарке) сроком на один год и на этот период становился как бы членом хозяйской семьи. Причем, когда все шло нормально, он имел возможность продлевать этот срок и дальше. Питался он обычно за одним столом с хозяином и его семьей, и если ему иногда чего-то и не доставалось, так это более крепкого эля, который фермеры частенько варили только для себя. Иными словами, между хозяином и его работником существовала общность интересов и вполне определенная социальная взаимосвязь. Капиталистическая философия и мораль положили всему этому конец. Фермеру стало выгодней не иметь постоянного работника, а нанимать его по мере надобности на месяц, неделю или один день. К тому же он существенно экономил за счет питания — ведь теперь приходящих работников не надо было кормить круглый год. Постепенно фермеры снизили оплату труда работников до уровня, которого им едва хватало для физического существования, а затем, как будет видно из
последующих разделов, даже ниже. И у наемных сельскохозяйственных рабочих не было иного выхода, как подчиниться.В качестве основных причин такого ужесточения фермеры называли послевоенное падение цен на продукты питания, рост арендной платы за землю и… десятину, которую им приходилось исправно выплачивать церкви — 10% годового дохода натурой или, что в последние годы было для церкви предпочтительней, деньгами.
Платить работникам заработную плату ниже прожиточного минимума фермерам позволял так называемый Спинхэмлэндский акт (закон о хлебе и детях), названный так по имени деревни в графстве Беркшир, где он впервые нашел практическое применение. В 1795 г . там собралась группа мировых судей, чтобы рассмотреть вопрос об установлении минимума заработной платы, которая отражала бы колебания цен на основной продукт питания бедняков — хлеб, дабы никто не голодал. Однако под давлением фермеров вместо этого была введена иная система, по которой нуждавшиеся работники могли получать еженедельные пособия по бедности от местного прихода — размер таких пособий зависел от количества детей в семье и цены на четырехфунтовую буханку хлеба. Тем самым сельский работодатель освобождался от обязанности обеспечивать прожиточный минимум своим работникам (их субсидировали за счет налогоплательщиков), а те опускались до уровня приходских попрошаек, даже когда работали в условиях полной занятости. Важным элементом новой системы стала поистине драконовская проверка на право получения этого пособия: любой, кто имел хоть какие-либо сбережения или “собственность”, какой бы мизерной она не была, немедленно вычеркивался из списка.
Новая система быстро распространилась по аграрному югу страны, не менее быстро превратив английские деревни в обитель задавленных нищетой бедняков, кое-как перебивавшихся на хлебе, сыре, овсяной каше и овощах, которые им удавалось вырастить на своих крошечных огородах. Приходское пособие — ранее к нему прибегали только в случае болезни, потери работы или кормильца и т.п. — теперь превратилось в жизненно необходимый источник существования для широких масс сельскохозяйственных рабочих.
Одним из важных последствий Спинхэмлэндского акта был заметный деморализующий эффект, который он оказал на отношение работников и их семей к труду. Ведь, с одной стороны, как бы плохо они теперь ни работали, они все равно имели право на получение приходского пособия, а с другой — как бы много и старательно они ни гнули спину, у них не было никаких шансов на то, чтобы заработок (за исключением редких случаев везения или срочных работ) позволил им выйти из этой категории. Работа, казалось, вообще потеряла какой-либо смысл, и только традиционная для деревенского жителя потребность в чувстве самоуважения заставляла работников хотя бы создавать видимость активной трудовой деятельности. Все это, как видно из соответствующей статистики того периода, нашло объективное выражение в резком спаде производительности аграрного труда. И если раньше патриотически настроенные литераторы и журналисты не упускали возможности сравнить крепко сбитого, упитанного и независимого английского крестьянина с его изможденным и вечно голодным французским собратом по труду, то теперь положение в корне изменилось, ибо эти персонажи как бы поменялись местами.
Мы не располагаем достаточным количеством письменных источников о реакции на новую систему со стороны ее непосредственных жертв: сельскохозяйственные работники не имели ни своих представителей в парламенте, ни своих тред-юнионов. Будучи в основном неграмотными или полуграмотными людьми, они не писали книг, не вели дневников и не делали программных заявлений. Свои чувства, однако, они вполне недвусмысленно выражали делами.
Наиболее уязвимыми местами на каждой ферме были дорогостоящие и пожароопасные риги или крытые соломой амбары для хранения сена, зерна, гороха и т.п. Именно они-то и заполыхали (по причинам, оставшимся “неизвестными”) летними ночами 1830 г . в севеноукском и орлингтонском округах графства Кент на фермах, хозяева которых “прославились” жестоким отношением к своим работникам и бедным соседям. За отдельными пожарами последовали массовые поджоги, порча сельскохозяйственных машин и вспышки насилия, быстро перекинувшиеся на многие из соседних графств; впоследствии они получили название “последнего бунта сельскохозяйственных рабочих”.
С особым нетерпением работники всегда ждали осени, когда им в течение нескольких недель приходилось ручными цепами молотить зерно. А радовались они потому, что работа была срочной, требовала большого труда и, соответственно, хорошо оплачивалась. Но вот появилась намного более производительная молотильная машина, приводимая в движение лошадиной силой, и практически свела на нет этот небольшой, но надежный источник дополнительного дохода для подавляющего большинства безземельных сельскохозяйственных рабочих. Поздно вечером 28 августа 1830 г . одна из таких машин на ферме Лоуэр-Хардрс (графство Кент) была разбита толпой жителей соседних деревень; на следующий день аналогичная участь постигла и другую — на ферме около деревни Хит. А вскоре риги с сеном и зерном заполыхали по всему графству. Сельский труженик — тот самый, которого традиционно было принято считать “тупым примитивом”, — единственным доступным ему способом выражал активный протест против своего обнищания.