Анаконда
Шрифт:
— Эта сумма через два часа будет здесь.
Точно так же мошенники отпарировали возражения и всех других врачей, фамилии которых упоминались в газете в этот день, изменяя лишь сумму вознаграждения. Предсказания авантюриста полностью оправдались. Прибыль достигла ста тысяч песо, но, разумеется, газета в тот же самый день исчезла с лица земли.
Резиновые перчатки
Заболел человек. Насилу
Узнали мы об этом от дочерей хозяйки. Волнуясь, перебивая друг друга, они рассказали, что у их квартиранта воспаление мозга и что, к счастью, болезнь удалось захватить вовремя. Старшая из сестер, анемичная и очень нервная девушка, у которой как-то странно загорались глаза, когда при ней рассказывали страшные истории, волновалась больше всех. Бледная, одетая, как всегда, небрежно, она не спускала глаз с сестер, которые без устали повторяли одно и то же.
— А вы, Дездемона, видели его? — спросил кто-то.
— Нет! Нет! Он стонет ужасно… А что, он очень бледный? — обратилась она к Офелии.
— Да, очень, а вначале нет… У него совсем черные губы!
Девушки не умолкали. Широко раскрытые глаза Дездемоны неотступно следили то за одной, то за другой.
Утром, увидев в столовой взволнованное общество, я понял, что больному стало хуже. Как выяснилось, у него было не воспаление мозга, а самая настоящая оспа.
— К счастью, это легкий случай. Сам врач сказал нашей маме: «Не отчаивайтесь, сеньора, это совсем легкий случай».
Офелия казалась спокойной; глядя на сестру, не падала духом и Артемиса. Дездемона, едва причесанная, молчаливая и подавленная, вглядывалась в лица говорящих, прислушиваясь к каждому слову.
— А правда, что оспа неизлечима? — осмелилась спросить она, где-то в тайниках души страстно желая, чтоб именно так и было и чтоб произошли еще более страшные события.
В тот же день больного увезли в изолятор. К вечеру мы узнали, что у него черная оспа в самой тяжелой форме, какую только можно заполучить в Адуане. Утром пришли люди, чтобы продезинфицировать комнату, где лежал заразный больной. Прошло три дня, и несчастный, сплошь покрытый синими кровоподтеками, умер в страшных мучениях.
Пока не прошло семи дней (срок карантина), нас не покидала тревога, хоть мы и не соприкасались с покойником. Помимо нашей воли за столом говорили только о смерти. Вспоминали самые невероятные болезни. Нашлись среди нас и такие, которые знали кое-что о микробах. В конце концов мы начали бояться всего: воды, воздуха и любого прикосновения.
В голове Дездемоны, напуганной последними событиями, создавались жуткие образы невидимых посланцев смерти.
— Какой ужас! — содрогалась она. — Подумать только! Все заполнено микробами!
— Ерунда! Следите за своими руками, и все будет в порядке, — утешил ее кто-то.
— Не скажите! — возразил другой. — Можно заразиться и через письмо. Кому, например, придет в голову мыть руки, прежде чем положить письмо в конверт?!
Огромные глаза Дездемоны
уставились на говорящего. А он, радуясь, что нашелся внимательный слушатель, продолжал рисовать самые диковинные и мрачные картины. Оцепенев от страха, как в забытьи сидела Дездемона и вдруг порывисто посмотрела на свои руки. Не помню, кому вздумалось напугать ее в тот момент:— Их можно увидеть! Если долго смотреть, то можно увидеть простым глазом, как микробы ползают по рукам!
— Как страшно!.. Замолчите! — закричала девушка.
…Вскоре я перестал столоваться в этом доме. Лишь
год спустя, как-то вечером, я зашел навестить своих прежних знакомых.
В доме было непривычно тихо. Я застал всех в столовой. Они сидели молча с заплаканными глазами. Два дня тому назад умерла Дездемона. Неожиданно для себя я вспомнил случай с оспой. И не напрасно.
Весь месяц после моего ухода Дездемона не переставала мыть руки. Всякий раз она тщательно осматривала вымытые руки, чтобы убедиться в их стерильности. Проходили минуты, и в глазах появлялось беспокойство. Ей казалось, что руки от прикосновения к платью покрываются микробами. Девушка бежала к умывальнику и через четверть часа возвращалась с покрасневшими пальцами. Спустя некоторое время она снова видела, как микробы ползают по коже.
Мать, неравнодушная смолоду к возвышенным именам, больше всех любила Дездемону. Заметив, что с дочерью происходит что-то неладное, она всерьез забеспокоилась. Стертые руки девушки были так красны, как будто с них целиком содрали кожу.
Дездемону привели к врачу, и он размеренным и внушительным голосом пояснил девушке, что это мономания, что она опасна, если говорить откровенно, но что это не больше чем мономания, что нужно взять себя в руки и т. д., и т. д.
Дездемона охотно со всем соглашалась. Она отлично все понимала и по пути домой чувствовала себя почти счастливой. Дома смеялась вместе с сестрами над своими страхами. Потом долго разглядывала забинтованные руки, облегченно вздыхая, как человек, проснувшийся после дурного сна.
— Как я могла поверить, что они ползают?! — говорила она, не переставая смотреть на руки, Постепенно в глазах появлялась тревога. Усилием воли она отводила глаза в сторону, пытаясь думать о чем-нибудь другом. Но тщетно! Через десять минут проклятая щетка до крови раздирала пораненную кожу.
Так это длилось долгие месяцы. Девушка уходила от врачей успокоенная, повеселевшая, но стоило ей прийти домой и взглянуть на свои руки, как она немедленно бежала к умывальнику.
Однажды ее привели к врачу, который с большим вниманием, чем его коллеги, относился к навязчивым Идеям. Он решил ни в чем не разубеждать несчастную девушку. После самого внимательного осмотра, глядя ей прямо в лицо, сказал:
— У вас совершенно больная кожа, а щеткой вы наносите ей страшный вред. Необходимо ежедневное лечение, иначе можно потерять руки.
В течение двух часов он терпеливо капал пипеткой чуть ли не в каждую пору какой-то раствор. После десяти капель прикладывал ватный тампон, смоченный в другом растворе.
Весь день Дездемона была спокойна и даже ночью, проснувшись, не пыталась встать, хотя где-то билась потаенная мысль.
Рано утром она сорвала все бинты и с тупым отчаянием принялась тереть руки.