Али Бабаев и сорок покойников
Шрифт:
– Не хочу, – подтвердил Али Саргонович и вдруг, неожиданно для самого себя, признался: – У меня ханум есть. Красавица!
– Изменщик, – произнесла Шарлотта, но на удивление спокойно. Бросаешь меня, Бабаев? Ради красотки-ханум? Ну ничего, ничего… опять же шекспировские страсти лишь украсят мой роман… Но за тобой должок, раз ты в любви такой коварный. Я могу твоей ханум глазки выцарапать, могу не трогать… Так что веди меня в «Койот», все расскажи про гниду Чумакова, а я репортаж сделаю. Эксклюзивный! Как-никак, первая дуэль в вашей сраной Думе… Сенсация!
Сообразив, что от Шарлотты не отвяжешься, Бабаев буркнул:
– Хорошо. Во вторник вечером пойдем. Устроит?
– Вполне.
Она говорила что-то еще, но Али Саргонович повесил трубку и вытер лоб платком. Мнилось ему, будто трудился он в каменоломне, камень рубил для фараоновой пирамиды, истекая потом. Отдышавшись, он
– Эта бикеч двух шайтанов до инфаркта доведет! Что-то надо с этим делать… – произнес Али Саргонович и крепко призадумался. С одной стороны, Шарлотта была ценным агентом влияния, незаменимым в распространении слухов: скажешь ей слово, и через день о сказанном узнает вся Москва. С другой, ее сексуальные атаки очень не нравились Бабаеву, и сейчас он размышлял о том, как бы перевести их отношения в чисто деловую плоскость. Способ для этого имелся, но несколько рискованный: он мог бы вывести Нину в свет, появиться со своей ханум на людях, в театре или модном ресторане, чтобы избавить прочих дам от соблазнительных иллюзий. В любой компании Нина сияла бы как изумруд среди малахита, и никакие ведьмы, ни с Арбата, ни с Рублевки, сравниться с нею не могли. Куда уж там Шарлотте! Ее шекспировских страстей Бабаев вовсе не боялся; может, годились они для романа, но в реальности вели обычно в вытрезвитель или под стол. Другое его беспокоило – не засветить бы Нину… Волей случая Чума возглавил список лиц, которых полагалось радикально дистанцировать, а список этот был изрядным. И Али Саргонович не сомневался, что будут на него давить, будут пугать и шантажировать – а что для этого подходит лучше, чем близкий человек?… Так делалось в Алжире и Ираке, в Ливии и Персии, в Афганистане и Китае, но в странах, мнивших себя цивилизованными, этот метод тоже процветал и считался самым эффективным.
Но, думал Бабаев, депутат – фигура публичная, с разнообразными контактами; сотни людей приходят к депутату, и сам он является в обществе то с одним, то с другим. В том числе с дамами, с топ-моделями и теледивами… Необходимы депутату имидж и пиар, и может он сегодня пить шампанское с Земфирой, завтра встретиться на вернисаже с Лаймой Вайткуле, а послезавтра танцевать на льду с Анной Семенович. Все они достойные внимания красавицы, но это не значит, что депутат к одной из них неровно дышит. Пиар, он и есть пиар… Так что появиться с Ниной раз-другой вроде можно бы без риска. Ну примут ее за светскую львицу или журналистку с телевизии… Для него, Бабаева, – случайное знакомство… И Аллах с ним!
Так обманывал себя Али Саргонович. Обманывал, ибо влюбленный мужчина склонен к помрачению рассудка. Тешился иллюзией, не вспоминая и не желая вспоминать, что мир суров и безжалостен, и что копают в нем широко и глубоко, доискиваясь тайных побуждений интересующих персон. Но так хотелось ему увидеться с Ниной! Увидеться не в Туле, а в Москве, не в депутатском офисе, а в месте, дорогом обоим… В Большом театре например, куда ходил он с юной Ниной пятнадцать лет назад… Это желание было острым, непреодолимым, и он решил рискнуть.
Что поделаешь! Даже опытный муж совершает ошибки.
На следующий день, едва Бабаев появился в Думе, его окружила плотная толпа. Ядром ее были члены Клуба Дегустаторов, за ними – еще три или четыре десятка депутатов, включая сановитых, возглавлявших всякие комиссии, а на периферии толкалась разная мелочь, депутатские секретари и помощники. Сквозь этот заслон тщетно пытались пробиться репортеры; двое даже забрались на колени к Сократу, выставив над толпой длинные удочки с микрофонами. Знакомые и незнакомые личности хлопали Бабаева по спине и одобрительно бурчали – похоже, Степа Чума всем насолил, от коммунистов до либералов. Во всяком случае, парламентарии горючих слез не проливали и не скидывались на венки; кто-то даже предложил лишить Чумакова посмертно депутатской неприкосновенности.
ЭХМА жал Бабаеву руку, слезно благодарил и обещал поставить ящик коньяка; ДДТ-Терентьев и ОРЗ-Закиров громко сожалели, что не было их в «Лепрозории», и не могли они врезать Чуме с обеих сторон; Кузьма Находкин пропел грозным басом «Наверх вы, товарищи, все по местам!», а Рождественский расцеловался с Бабаевым и шепнул ему в ухо: «Один за всех, все за одного!». Сопровождаемый этими знаками внимания и любви, Бабаев проследовал в зал и уселся на место.
В тот день обсуждался проект Сенегальского о вступлении России в НАТО. Кое-какие доводы вице-спикера – о том, что нужно отразить амбиции Китая и замкнуть Сибирью пояс обороны – были знакомы Али
Саргоновичу, но сейчас Сенегальский взмыл к еще большим геополитическим высотам. Он толковал о парадоксах истории и ветрах перемен, о резком повороте и сломе стереотипов, который положит конец нелепой конфронтации, о крушении коммунистической империи, что открывает путь к объединению, о ядерном оружии в странах третьего мира и политике разумного сдерживания, о боевых спутниках в ближнем космосе и переходе на стандарты НАТО.Речь Сенегальского неоднократно прерывалась выкриками с мест. «Буржуйский выкормыш!» – вопил Рубайло, потрясая кулаками. «Ренегат! Почем Россию продаешь?» – кричали коммунисты, хором которых дирижировал Угрюмов. «Матку выверну! Пасть порву!» – орал Волкодав из Пятого Интернационала. «Пенсионеры России» стучали по пюпитрам и топали ногами, а «Матери», представленные адвокатом Лысаком и детским поэтом Хрипуновым, развернули транспарант с надписью: «Не для НАТО дети наши, провались оно в парашу!». Погромский, видевший в любом прозападном движении еврейские интриги, делал вице-спикеру «козу» и ревел «Иуда! Сионист!». Евреев генерал ненавидел люто; по слухам, бабушка его была еврейкой – очень неприятный факт, позоривший славное имя Погромских. Что до рыботорговца Момота, то он в этот раз не кричал, а искоса поглядывал на Бабаева, усмехался и щурил узкие глазки. Что творилось в его русско-японской голове, не знали ни Аллах, ни Будда, ни Христос.
«Муромцы», аграрии и просвещенные патриоты тоже молчали, и это было верным знаком, что проект завалят. Парламентское большинство не суетилось, сознавая собственную мощь; инструкции получены, решение принято, и опускаться до уровня мелкой рыбешки не было нужды. Так что процесс шел демократическим путем: отговорив свое, Сенегальский вернулся в кресло вице-спикера, уступив трибуну сначала Жиганову, а потом Манилову.
Речь председателя РПКЛ была впечатляющей – в основном потому, что Семен Михайлович Жиганов владел загадочным искусством оквадрачивать лицо. В нужный момент его челюсти и скулы раздавались в ширину, физиономия приобретала сходство с жестяной личиной робота, а в голосе гремела сталь. Как всякий большевистский лидер, он мог говорить часами и на любую тему, от экономики и политики до рецепта манной каши, полезной детям ясельного возраста. Ничего странного в том не было – как полагали коммунисты, вождь знает все обо всем и лучше всех, будь то ядерная физика или разведение жирафов в Подмосковье. Но депутаты прочих фракций знаний Жиганова не ценили и, утомившись от его речей, пускали в ход главный калибр, то есть Папу Жо. Лишь его бешеный напор, крепкая глотка и непрошибаемая наглость могли остановить Жиганова, а иногда согнать с трибуны. За то и уважали Владимира Марковича, и прощали ему мелкие грешки вроде водных процедур, которые он устраивал оппонентам.
Жиганов отговорил первый час, разнес в пух и прах проект Сенегальского, но кончать не собирался, плавно расширив тему и перейдя к преимуществам социализма над гнилым болотом частной собственности. Правящая коалиция взволновалась, зашумела, а спикер Бурмистров Геннадий Михалыч огладил лысину и многозначительно кашлянул. Очевидно, это было сигналом: Папа Жо тут же поднялся и, перебив докладчика, сообщил депутатам, что социализм – помесь Лернейской гидры с электрификацией, а коммунизм – их ублюдочное потомство. Ядовитый электрический скат! Всех ядом оплюет и током пришибет! Лидер РПКЛ пытался возразить, но Владимир Маркович отворил бутыль с нарзаном и шагнул к трибуне. Сомневаться в его намерениях не приходилось, и Жиганов, дабы спасти честь и свой костюм, торопливо ретировался.
Выступление Манилова было не таким ярким; как всякий российский интеллигент он выражался изысканно и туманно, мусолил доводы «pro» и «contra», вспоминал эпизоды из римской истории, поход Наполеона на Москву и русско-турецкие войны. С одной стороны получалось, что единение с Западом – благо, а с другой, что единиться нужно с силами прогресса и, значит, обсудить, принадлежит ли НАТО к ним или, возможно… Тут демократ Погребняк пронзительно свистнул и выкрикнул: «Метеорит Тунгуссий! Долго будете летать? Пора бы приземлиться!». Манилов смешался и покинул трибуну.
Проект благополучно провалили, и депутаты разошлись на перерыв. Али Саргонович тоже направился к выходу, но был перехвачен порученцем спикера и доставлен пред светлые очи начальства. Пожав ему руку, Бурмистров молвил:
– Мы тут с народом посовещались… – Взгляд спикера метнулся к Сенегальскому. – Да, посовещались и решили, что к вашей иницитиве стоит присмотреться. Хмм… прописка… или, как нынче именуют, регистрация… Важная проблема, сударь мой! Ясно, как шесть по горизонтали! Мы ее продвинули для обсуждения. Какой у вас был номер, голубчик?