Чтение онлайн

Я присоединился к действу. Сейчас репетировал только оркестр. Далее на 16:00 запланирован генеральный прогон. Комната, где мы занимались, была обычной: серые звукоизолированные стены, стулья, пюпитры и инструменты. Нам не требовалось отдельное большое помещение, так как музыкантов в оркестре было мало: фортепиано, гитара, контрабас, ударные, перкуссия и небольшая духовая секция. Музыка к спектаклю, который мы готовили, мне нравилась. Он назывался «Ее мелодия» и рассказывал о пианисте. В спектакле не было слов. Только музыкальные композиции и таблички на заднем фоне в лучших традициях немого кино. Главный герой – тапер в кафе. Он очень любил наблюдать за посетителями во время своей работы, чтобы хоть как-то скрасить и разнообразить ее. Каждый вечер он выбирал нескольких гостей и играл только для них, придумывая мелодии, которые описывали бы их внешний вид, манеры и поведение, но так, чтобы те не догадывались, что это адресовано

им. Для тучных толстосумов и их неприлично молодых жен пианист играл основательные марши. Для клептоманок, пытающихся стянуть столовые приборы, – мелодии с ломаными ритмами в такт их плавным, но местами рваным движениям. Супружеским парам, которые просто пришли провести время вместе, посвящался мягкий джаз, а городским пижонам-выпендрежникам с их легкомысленными спутницами – дабл тайм шаффл. Так продолжалось, пока он не влюбился в девушку, которая часто приходила в заведение, где он работал. Тапер никак не решался подойти к ней и сочинил мелодию, которую играл каждый раз, когда видел ее. Она же делала вид, что не замечает этого. Затем однажды пианист случайно встретил свою возлюбленную на улице, когда она гуляла. Они пересеклись взглядами, повисла пауза, девушка начала медленно насвистывать ту самую мелодию, герои взялись за руки и ушли, напевая ее уже вдвоем. Занавес. В спектакле принимали участие музыканты, которые сидели в оркестровой яме и подыгрывали пианисту на сцене, а также танцоры. Они исполняли роли посетителей. Сема, кстати, был одним из «пижонов». Я был тапером. Мою возлюбленную играла талантливая молодая актриса Вероника Сыдкаева. Вышеупомянутый Борода отвечал за музыкальную часть. Балетмейстером была Алина Владимировна Долгополова – очень ухоженная и утонченная женщина средних лет. А постановщиком выступал сорокалетний русский режиссер эстонского происхождения Иво Адамсон – махровый алкаш, редкостный самодур и просто фантастический грубиян. Все действие длилось полтора часа без антракта. Состав был один. На завтра – пятницу, намечен предпремьерный показ, а через неделю спектакль уже должен был быть выпущен. В рекламу вложили очень большие деньги нескольких влиятельных спонсоров, в том числе и западных. Афиши, ролики на телевидении и в сети, всяческие интервью – вокруг «Ее мелодии» создалась заметная шумиха в театральных кругах.

– Вы просили меня подойти к вам, – сказал я Бороде в конце репетиции, когда все уже начали собираться.

– Да, просил. Значит, так, Костров, шутки кончились, – он понизил голос на грани шипения. – Не буду скрывать, что у тебя исключительные способности к музыке, которые тождественны тому блату, по которому ты сюда попал. Но я клянусь, что последний раз спускаю тебе это с рук. Вот те крест! Еще раз опоздаешь – вылетишь отсюда к чертям собачьим, сверкая пятками. Костьми лягу и наплюю на всех и вся! Найдем замену в два счета и введем в спектакль вместо тебя. Уяснил?

– Да, я понял. Еще раз прошу прощения. Больше такого не повторится.

– Свободен. Еще поговорим об этом. Сейчас убегаю, – прогундосил Аркадий Валерьевич и злобно зыркнул на меня, забирая свою папку с пюпитра. – Всем до вечера!

– До свидания! – разобщенно, но хором, попрощались музыканты.

Я вышел из репетиционной, отнес верхнюю одежду в гардероб и позвонил Семе.

– Ты кто? – выдал свое фирменное приветствие он.

– Не ушел еще? Погнали поедим, пока репетиция не началась?

– Есть не буду, но пойдем.

– Тогда в столовой, где обычно.

В актерском буфете людей было немного. Две девушки из отдела кадров сидели у стены, пили кофе и о чем-то оживленно беседовали, а повара готовили блюда для раздачи. Выбрав еду и расплатившись, я пошел к нашему с Семой любимому столику у окна, которое было занавешено тонким узорчатым белым тюлем. Мой друг уже сидел там, качался на стуле и залипал в своем телефоне в какую-то новую игру с шариками. Я поставил поднос с тарелками и расположился напротив него.

– Как все прошло, Федь? Приятного, кстати, – поинтересовался Сема, не отрываясь от телефона.

– Спасибо. Нормально. Борода сказал, что попрет меня, если еще раз опоздаю, – я пододвинул стул и приступил к еде.

– Не, расслабься, не выгонит – времени мало замену тебе искать. Ну и вообще, – подмигнул он мне и положил телефон на стол.

– Я-то тоже так думаю, – кивнул ему я в ответ, слегка улыбнувшись, и добавил полушепотом: – Но завтра надо все-таки себя заставить к десяти приехать, а то мне уже даже неудобно как-то. Стыдно перед дедом, что ли. Ну и еще перед сам-знаешь-кем – вести-то до него обо мне, небось, точно доходят.

– Чтоб тебе и «неудобно»? «Стыдно»? Да у тебя совести нет и не будет. И планы такие грандиозные тоже не строй. Пораньше он приедет, ага. Как же. Скорее твои кудряшки на башке сами выпрямятся. Насмешил.

Я скорчил рожу ему в ответ и поправил очки, которые из-за этого съехали

на кончик носа. Сема оперся локтями на стол и наклонился ко мне, хитро ухмыляясь. В его взгляде чувствовалась какая-то авантюра.

– Лучше скажите мне, друг любезный, что мы будем делать на той неделе после премьеры? – он придал искусственную хрипотцу голосу.

– Не знаю, можно в бар сгонять вечером, – ответил я с набитым ртом и пожал плечами.

– Тут как бы есть вариант поехать к Сыдкаевой и ее хахалю в пятницу после премьеры. Слышал, она хочет позвать всех выпуск спектакля отмечать, – Сема откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.

– И что мы там забыли? – поморщился я. – Ты же знаешь, что у них абсолютно нечего ловить. Плюс мы уже договорились с родителями Светы встретиться на ту субботу. Так что ночной загул – это точно без меня. Не хочу потом с опухшей рожей к ним в гости за город ехать.

Родители Светы позвали меня к себе, как я понял, чтобы поздравить с премьерой. И я подумал, что если подвернется случай, будет благоприятная обстановка, то, может, даже под это дело официально попрошу у главы семейства руки его дочери. Хотя, если говорить откровенно, я не видел в этом какого-то особого сакрального смысла. В любом случае, мне нужно быть там свежим и бодрым.

– Ой, ну какой же ты стал зануда, как с ней съехался! Кошмар! Знаешь что? А я б вот сходил. Авось там будут те симпатичные сыдкаевские подружки. Помнишь их? Ну эти, хористочки, – сладко протянул Сема, а затем вдруг резко искусственно насупился, сложил руки на столе в замок и начал родительским тоном: – Федор, как я уже неоднократно заявлял, мне крайне не нравится ваше поведение и настрой в последнее время. И все бы ничего, но премьеру отказаться отмечать – вот это уже, я считаю, перебор! А еще, между прочим, примета очень плохая. Почти как мертвяков в гробу играть. Так что все, ничего не хочу больше слышать! В этот раз отказы не принимаются. Мы едем, и точка. Расслабься! Че ты, а? Все будет чин-чинарем! Немножко посидим, чисто символически отметим, а потом ты слегка поздним вечером под легким шофе вернешься домой, выспишься и на следующий день огурцом спокойно отправишься к maman и papa своей ненаглядной. Ведь я же не уговариваю тебя забухать на неделю и никуда потом не ехать, в конце-то концов! К тому же мы и так сто лет уже с тобой не собирались! А тут и повод есть, и компания! Два из двух! Ну нельзя же быть таким каблуком! Тем более на расстоянии!

– Вот урод, опять за свое. Я устал уже от твоих подколок. Даже говорить ничего не буду, – пробурчал я, злобно разрезая кусок жареной курицы.

– Ну я серьезно. Поехали! Я еще кое-чего привезу с собой. Интересного. Не пожалеешь. Сорт убойнейший, – посмеиваясь, якобы тихо, но на деле чертовски громко, сказал Сема.

Девушки из отдела кадров тут же перестали болтать, повернулись в нашу сторону и начали греть уши.

– Ладно, хорош. Посмотрим. Разорался тут, – шикнул я, чуть не поперхнувшись. – Может быть, и завалимся туда на пару часов. Я уеду потом, а ты уже – как знаешь. Передай лучше соль, пожалуйста.

– Чувак, ну не здесь же! – еще громче выдал он и осклабился.

– Дебил. Соль дай, я жрать хочу!

После обеда мы вместе с Семой не спеша пошли на репетицию перед прогоном, куда уже потихоньку тоже стягивался народ. Она проходила в хорошо освещенном большом зале нашего театра, который вмещал в себя тысячу кресел с синей обивкой. При входе в это пустое величественное помещение приятно начинала кружиться голова. Видимо, от немного спертого воздуха, состоявшего из запаха остатков жидкости для дымовой машины, замши и легких нот паркетного дерева. Потолок зала был расписан трудящимися пролетариями, серпами, молотами, а в его центре висела большущая люстра. По бокам у лож торчали канделябры и разные лампы с закосом под девятнадцатый век. Занавес был открыт. Монтировщики уже вытащили декорации, превращающие сцену в ночной клуб двадцатых годов, а также выкатили рояль и экран, транслирующий субтитры. Чуть поодаль от этого всего расхаживал Иво Адамсон и настойчиво, с эстонским акцентом, что-то втирал Алине Владимировне, активно жестикулируя. Она, по-балетному ровная и статная, вытянулась и смотрела в зал. Было видно, как ей неприятно с ним общаться. Определенную лепту в это, естественно, вносило амбре из перегара, которое стало неотъемлемой частью его парфюма.

– Вы меня не понимаете! И никто не понимает в этом богом забытом месте! Алиночка, солнце мое, вы хотя бы «Калигулу» читали? Свет софитов – это Луна! Герои Феди и Ники должны хотеть ее всеми фибрами своих тел! Они должны стремиться к ней, понимаете? А что сделали вы? Какое-то шапито и шутовство! Пляски вокруг костра имеют большую смысловую нагрузку, чем эти ваши второсортные брожения по сцене. Не могу так работать! Не-мо-гу! – наседал Иво. Он напоминал пьяницу в электричке, пристающего со своими алкашными байками к зубриле-первокурснику.