04.1912
Шрифт:
Осознание этого упало на неё, как тяжёлый камень. Лиззи застыла, словно замороженная, и бессмысленно уставилась перед собой. Мысли у неё в голове спутались; они плавали неразделимым неясным клубком. Кругом была пустота. Пустота надвигалась на неё и клацала челюстями, грозя поглотить, и Лиззи была уверена, что, если пустота и сожрёт её, это будет намного лучше для всех.
Мэри не было ни в одной шлюпке, её не было на «Карпатии», потому что она так никуда и не села. Она не стала спасаться, и Лиззи не требовалось гадать, почему. Она понимала это, осознавала с выматывающим трудом, пока холодный морской ветер обвевал её со всех сторон, а сердце глухо постукивало в груди, точно маятник, и она не должна была спрашивать себя снова.
«Она
Бледная и вымученная улыбка Мэри въелась к ней в память — наверное, навсегда. Лиззи не хотела считать, сколько раз, когда она закрывала глаза и угрюмо поворачивалась к стене, перед глазами у неё оживало растерянное лицо сестры — растрёпанной и одинокой, какой Лиззи её впервые видела. Мэри всегда была собранной, спокойной и рассудительной. Мэри никогда не позволяла себе неаккуратной причёски, волнения на лице, дрожи в голосе — она не позволяла себе ничего и поэтому была неживой, как кукла. Лиззи трясло от раздражения, когда она слышала выверенный, механический голос Мэри, когда она видела снова это безжизненное лицо, на котором невозможно было застать неожиданную эмоцию.
И только теперь, когда Мэри исчезла, когда воды Атлантики сомкнулись над её головой навсегда, Лиззи вдруг остро ощутила, что ей не хватает кого-то. И она не желала этого признавать, она, скорее, стала бы ругаться, кусаться и злиться, если бы это сказал кто-то другой, только место Мэри в её сердце заполнить было некому.
В мире не было других таких, как её сестра, и Лиззи осознавала это сейчас, пока её сердце ныло, а душу выворачивало наизнанку напротив высокой и стройной мачты «Карпатии», к которой были прибиты листы с отвратительно коротким, куцым, жалким списком имён выживших. И для Лиззи все эти имена не значили ровным счётом ничего: пустые звуки и бессмысленные буквы, складывающиеся в посторонние имена и фамилии. Почти никого из спасшихся она не знала. Она прожила пустую и уединённую жизнь, как оказалось, и даже на «Титанике», где она клялась, что станет свободной, где ей чудилось, что её подрезанные крылья впервые расправились и обрели прежнюю силу, прежнюю уверенность для полётов, она оставалась в клетке. И не Мэри была её стражем. То, что случилось на «Титанике», как вдруг поняла Лиззи, сложившись у мачты пополам, произошло по её вине.
«Я должна была понять это… — Лиззи прильнула лбом к истёртым листам. Её точно колотили изнутри невидимые тяжёлые кулаки. — Я всегда сама во всём была виновата, всё, что случилось, моя вина. Я сама виновата… сама… но я считала, что все беды — от Мэри, и поэтому она не пошла со мной, она подумала, что я буду её ненавидеть!..
Я ненавижу тебя!»
Лиззи вскинула голову и ударила кулаком по мачте. Мачта застонала, а лист дрогнул и помялся. Это было словно командным выстрелом из револьвера: Лиззи взвыла, и все барьеры перестали существовать: они рухнули, сдались в одно мгновение. Лиззи накинулась на мачту так, словно именно эта мачта отняла у неё Мэри. Лиззи колотила ту с одной, а затем — с другой стороны, набрасывалась с шипением и воплями, которые разделяли пополам небо, она пинала, скребла старое дерево ногтями (и они ломались до основания, чего Лиззи не чувствовала), но в списке выживших так и не появилось имя «Мэри Джейн Джеймс».
Силы отхлынули от тела Лиззи так же неожиданно, как и появились. Она обхватила избитую мачту, словно друга, и медленно сползла на палубу. Рыдания подкатывали волнами, они душили её, Лиззи захлёбывалась в них, яростный жар мучил её, несмотря на ледяные касания встречного ветра, вертел раскалённую кочергу внутри. Лиззи неуклюже собралась в дрожащий комок и обхватила себя за плечи. Если бы только она могла издать звук — хотя бы один-единственный, — ей было бы намного легче. Но её горло и её тело не повиновались ей — словно внутри неё подселился неведомый злой квартирант, который управлял ею, дёргая, как марионетку, за ниточки.
«Почему… —
простонала Лиззи про себя, — почему ты не села в шлюпку? Я тебя не ненавидела… Мэри, я не ненавидела тебя! Я не знаю, зачем я это сказала… я не понимаю, как я могла такое сказать! Мэри, пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста, пусть будет так, что ты всё-таки села в шлюпку, ведь я же одна… я совсем одна… что я буду делать? Куда мне пойти? Почему? Почему ты так поступила? Ты могла сесть вместе со мной! Если бы ты села вместе со мной, ничего этого не произошло бы…Я не ненавидела тебя тогда, но теперь… теперь я тебя ненавижу, и ты повинна в этом, Мэри!»
Лиззи подскочила и схватилась за мачту: ноги всё ещё плохо её держали. Неуверенно, едва сгибая колени, она побрела в никуда. Туман, стоявший перед глазами у неё, застилал дорогу, и всё-таки Лиззи могла понимать, куда именно бредёт — туда, где воздух был холоднее и свежее, туда, откуда виднелись только океан и только небо.
У борта «Карпатии» Лиззи замерла. Она натолкнулась на ограждение и всеми силами вцепилась в него. Атлантика не менялась. Атлантика была такой же отстранённой, величественной и полной неразгаданных загадок, когда Лиззи поднялась на «Титаник» в Саутгемптоне, и она оставалась такой сейчас, вблизи от Нью-Йорка, когда не было уже ни «Титаника», ни Мэри, ни их прежней жизни.
Лиззи слизывала слёзы с губ. Кругом было темно — но не темнее, чем в ночь крушения. Темнее той ночи для неё не могло быть даже полное солнечное затмение.
«Это я во всём виновата, — Лиззи опустила растерянный взгляд на свои пальцы. Белые и неподвижные, бесчувственные, как чужие, они цеплялись за ограждение с безумным отчаянием. — Это случилось из-за меня».
Ветер прошёлся по её лицу мягкой щёточкой, размазывая слёзы по щекам. Лиззи склонила голову. Внизу, под боком у «Карпатии», бурлили океанические воды, пропахиваемые винтами. Когда «Титаник» был жив, она и Джо любили смотреть вниз и считать лопающиеся пузырьки, без конца сбиваясь со счёта.
«Это я всё испортила, — сказала Лиззи себе, как отстранённый и беспристрастный судья, и глубоко вздохнула. — Я всё испортила. Я во всём виновата. Это из-за меня Мэри не села в шлюпку. Я убила свою сестру».
Ветер забрался к ней в уши и ласково поддакнул:
— Да-да-да, всё так и было!
Вода под металлическим боком «Карпатии» проворчала, как довольный пёс:
— Да-да-да, это ты её убила!
Лиззи аккуратно встала на ограждение и опять перегнулась вниз. Далеко внизу равномерно булькали бесчисленным множеством белых пузырьков равнодушные, царственные, высокомерные воды Атлантики. Они приближались к Америке, где Лиззи было совсем нечего делать без Мэри, без мамы — совсем одной.
«Это я её убила, — сказала Лиззи снова и перекинула непослушную ногу через ограждение, — разве я могу теперь жить? Как я могу просыпаться по утрам после того, как я её убила? Мне нельзя жить на этом свете. Я убила свою сестру. Если бы только миссис Коллиер и Марджери знали, что я сделала, они выбросили бы меня из своей каюты. И Джо тоже меня возненавидел бы. Меня все возненавидят, когда узнают, что Мэри могла бы сесть в шлюпку, но поняла, что я злюсь на неё, и отказалась, чтобы я её хотя бы немножко полюбила.
Но разве есть смысл мне сейчас любить тебя, Мэри?! — безумно крикнула Лиззи небу, но с её губ не сорвалось ни звука. — Как я могу тебя любить, если тебя нет рядом? Ты меня бросила… мне некуда пойти…»
— И в этом тоже ты виновата, — глубокомысленно заметил океан.
— Да-да-да, — весело подтвердил ветер, — да-да-да, всё так и было!
Огонь вспыхнул в груди Лиззи, и она стремительно перебросила через ограждение другую ногу. Ветер бил её нещадно, как провинившуюся собаку, и выедал слёзы, и, казалось, хотел бы даже глаза выесть, поэтому Лиззи их не открывала. Её сердце неуверенно трепетало на тонкой цепочке, будто вот-вот грозясь с неё сорваться.