Книги из серии "Клич"

Но надо было как-то справиться со своей тоской, ибо она причиняла сильную боль. Я пытался усыпить себя, раствориться в массе обывателей, уйти в старину. Я гнал от себя воспоминания о множестве других, случившихся позднее, еще более печальных, даже трагичных событий, которые наблюдал или пережил сам.…

Любое дело начинаешь понимать, лишь когда его всесторонне изучить. В старину часто ели людей: это я помнил из истории, правда, смутно. Чтобы справиться, раскрыл книгу по истории, в книге не было дат, зато каждая страница изобиловала словами «гуманность», «справедливость», «мораль» и «добродетель». [1]…

Мне тоже разрешалось посмеяться вместе со всеми – за это хозяин меня не ругал. Более того, завидев Куна, хозяин сам задавал ему вопросы, чтобы позабавить завсегдатаев. Понимая, что разговаривать с ними невозможно, Кун начинал болтать с детьми. И однажды обратился ко мне. – Ты учился грамоте? Я небрежно…

Трясясь от страха, старик поспешно нашарил деньги и хотел передать их человеку в черном, но никак не решался взять у него красную пампушку. Черный, вспылив, заорал: – Ну, чего испугался? Почему не берешь? Пока старый Хуа колебался, черный отобрал у него фонарь, сорвал с него бумагу, завернул в нее…

Вдруг сынок вскинул ручонку и дернул ее за выбившуюся прядь спутанных волос. Этого прежде никогда не случалось, и мать замерла от испуга. Солнце стояло уже высоко, когда вдова Шань возвращалась домой. Баоэр непрестанно метался, нести его становилось все тяжелее, а дорога казалась бесконечно длинной.…

До сих пор память об этом происшествии живет во мне. Оно терзает меня и заставляет задумываться над самим собой. Все примеры чиновничьей мудрости и воинской доблести, проявленной за эти несколько лет, так же полузабыты мною, как заучивавшееся в детстве: «Учитель сказал… Стихи гласят». [2] И только…

– А помнишь, вскоре у самого надзирателя срезали косу, и ему пришлось скрыться. В этом был замешан Цзоу Жун, тот самый, который написал «Революционную армию». За это ему даже не дали доучиться. Он вернулся в Шанхай, а потом умер в тюрьме. Но ты, пожалуй, об этом уже забыл? – Через несколько лет родные…

– Император взошел на трон. [7] Жена на мгновенье застыла, а затем, будто ее осенило, воскликнула: – Вот хорошо-то! Теперь, значит, опять будут высочайшие благодеяния и всеобщее помилование! – А я без косы… – снова вздохнув, заметил Ци-цзинь. – Разве император потребует, чтобы все носили косу?…

Забыл, о чем мы с ним тогда говорили, помню только, что перед этим он побывал в городе, повидал там много всяких диковин и был очень доволен. На другой день я уже собрался ловить с ним птиц, но он сказал: – Сейчас нельзя. Нужно, чтоб выпало много снега. Когда у нас на берегу выпадает снег, я расчищаю…

Я очень благодарен Б. А. Васильеву, знатоку китайской литературы, за перевод моей небольшой повести и очень рад тому, что она предстанет перед русским читателем. Сумел ли я отобразить душу современного китайца? Несмотря на мои попытки, это мне в конце концов не очень удалось. Не знаю, что скажут другие,…

Четвертая трудность – вопрос о родине А-кью. Носи он фамилию Чжао, можно было бы, опираясь на старый обычай, согласовывать фамилии с названиями провинций, справиться по «Фамильным записям провинций», [22] где говорится, например: «родом из Тяньшуя провинции Ганьсу». К сожалению, фамилия А-кыо неизвестна,…

Он ответил: – А еще говорят, что неблагородно со стороны учителя требовать жалованье, Эти твари как будто не понимают, что человеку нужна еда, а для еды нужен рис, а чтобы купить рис, нужны деньги. Даже такими простейшими знаниями не обладают… – Верно. Как купить рис без денег, как приготовить еду…

Чэнь снова сел, глаза его лихорадочно блестели. Перед ним, словно в тумане, мелькали какие-то предметы, – то были обломки его развалившегося, как сахарная башня, будущего. И эти обломки загораживали перед ним все пути. В других семьях давно уже погасили очаги, перемыли чашки и палочки, а Чэнь даже не…

– Похолодало, вот они и попрятались, – высказал я предположение. – Выглянет солнце, и они снова покажутся. Но солнце выглянуло, а кроликов все не было. Понемногу все стали о них забывать. Только Третья госпожа, вероятно, потому, что она их кормила, часто вспоминала кроличью семью. Однажды она вышла…

Вечером, завидев возвращающегося Ерошенко, самый маленький из ребятишек залепетал: – Илосике, плопали… лягуськины детки. – Что?! Лягушки? Жена Чжун Ми вышла во двор и рассказала ему, как утята съели головастиков. – Ах!.. – только и воскликнул он. Когда с утят сошел желтый пух, Ерошенко, затосковав…

За исключением рикш, ожидавших разъезда, здесь почти никого не было. У входа человек десять все еще глазели на афиши, да поодаль стояло несколько мужчин. «Вероятно, ждут женщин, чтобы проводить их после спектакля домой», – подумал я. А Тань Цзяо-тянь так и не появился… Чистый и бодрящий ночной воздух…