Книги из серии "1905 год"

Но он бежал что есть силы и остановился у ворот, тяжело дыша и испуганно глядя на их темное зияние. Все то же бесшумное белое мелькание, поглотившее все уличные звуки, и, напрягая все силы, он старался по неуловимым, не оставляющим следа признакам угадать, вышел ли тот, или нет, сидит ли он где–нибудь…

И сейчас Богун вдруг почувствовал знакомое беспокойство, и первое, что он ощутил, среди гула и тряски вагона, это – присутствие человека, которого раньше тут не было; Сквозь слегка приоткрытые ресницы, при зачинающемся утре, он увидел большие красные руки на коленях, огромное тело, большое, лошадиное…

Он жадно читал без отдыха, пока пробивался сверху скудный свет сквозь тесное, чернеющее решетками окно, торопясь жить вымыслом, картинами минувшего, сложной игрой художественной выдумки. А когда приходили долгие печальные серые сумерки, опять ходил без перерыва, без отдыха, все с одной и той же неотвязной…

Все, как по команде, обернулись. Черная бездна, до краев заполненная густой тьмой, простиралась, и не было ей конца и краю. Далеко внизу, на самом дне, голубым сиянием сияло множество огней. Они ничего не освещали, кругом было так же мрачно, но казались веселыми, отсвет их добегал через десяток верст,…

Точно в комнату невидимо вошел кто-то страшный. Марья стояла за дверью и прижалась к притолоке. Все перестали покашливать, перестали смотреть себе на ноги и на пол, а, не отрываясь, глядели на _него_. А _он_ говорил, говорил, говорил... У Марьи дрожали руки, и она тыкалась возле печки без толку, брала…

Он приостановился. И стояло великое молчание. И он окинул неподвижное чернеющее море и прислушался к далекому мощному гулу еще идущих. – Не руки наши страшны врагам – страшны сердца, страшно наше прозрение, страшны горячие сердца, бьющиеся неутолимо жаждой свободы! Как черная зияющая бездна, раскрылось…

– Ай, родные мои... ай, родные!.. И долго, теряясь где–то в конце улицы, доносится: – Родные... ро–одные мои!.. Бежит старушка с огромными, навыкате, белками. – Свят, свят, свят, господь Саваоф, исполнь небо и земля!.. Из кучки любопытных шрапнель вырвала шестнадцать человек. Часть раненых…

Тонкий, нестерпимо звенящий, как комариное пение, звук назойливо стоял в мозгу: "Отчего его нет?” За двадцать лет он никогда не солгал ей, даже в шутку. "Мама, я останусь с тобой... я пойду к Сорину...” Она взглянула на пальто и улыбнулась. "Он здесь, наверху... Боже мой, но отчего так…

– Остаешься, что ль, дедушка? Его равнодушная, безучастная фигура странно выделяется на этом тревожном, беспокойно мечущемся оживлении. Он опять глядит на меня, жует губами и вяло говорит тусклым, старческим голосом: – Стыть, аж дерево дерет. И снова глядит в снег, равнодушно пожевывая, …

Он откусил сахару, подул, сложив губы дудочкой, и с шумом втянул воздух с дымящимся чаем. – Позавчера в наряде был. Теперь у нас под это сарай отвели; прежде пожарные лошади стояли, так очистить велено, – за город далече господам ездить. Да. Ночью часа в три ввели нас. Сарай здоровенный, конца не…

Откликаются белые горы, доносит зеркало реки, шепчут нависшие деревья. Долго сидят крохотные игрушечные люди под белыми горами у самой воды, а у деда шевелятся сердитые брови, шершавые усы. Покончив с последним крючком, аккуратно распустив и свернув пальцами бечеву, Афиногеныч берет прислоненное…