Зяблики в латах
Шрифт:
— Ксана! — сказал я, очнувшись.
Колеса переставали гудеть и вновь стучали, торопливо и сбиваясь.
И вдруг мне захотелось увидеть лицо Ксаны. Вот сейчас же, немедленно!
— Ксана!
Я вынул папиросы. Достал спички.
— Ксана!..
Спичка вспыхнула. Озарила ее круглое, под черной шапкой и волосами чуть приплюснутое лицо. Я встретил ее глаза, задержал их в своих, но желтый мигающий свет вновь сорвался с ресниц, и лицо ее расплылось в темноте. Ксана молчала.
Я затянулся, глубоко, старательно, но дым папиросы показался мне холодным
…Медленно жевали волы. Где-то под ними храпел капитан-первопоходник.
— Вы нездоровы, поручик?
— Ерунда, Ксения!.. Знобит…
Рука Ксаны отыскала мою голову и в темноте ласково ее гладила…
— Знамо дело от кого едут, а куда вот — и неизвестно!..
— Как жизнь-то искроили, — а!
Второй солдат выплеснул из котелка белый застывший борщ.
— То есть, до самого, как говорят, до основания!
На Изюмском вокзале стояли 5 беженских поездов и эшелонов 3-го Корниловского полка.
Грязные, поросшие бородой корниловцы сидели возле теплушек и, разложив на снегу снятые гимнастерки и френчи, давили вшей.
Рядом с корниловцами, на другой стороне скользкого от замерзших нечистот коридора, стоял эшелон курских беженцев.
— Лиза!.. Господи, неужели ты не понимаешь!.. Лиза! Ведь не до удобств теперь!..
— Серж!.. Мой Серж!.. Я больше не могу! Не могу-у! Я шел к начальнику станции.
— Господи!.. За что? — опять приглушенно донеслось из-за дверей закрытой теплушки. — Господи!.. О, наша несчастная, многострадальная, русская интеллигенция!..
— Ти-ли-бом, ти-ли-бом, повстречался я с жидком! — пел какой-то молодой корниловец, растягивая разбитую и трепаную гармонь.
…А на станции — в залах — лежали больные. Воздух в залах был сперт и душен. В разбитые окна дуло.
— Эй, ноги!.. Сторонись, ошпарю!
— На полатях, что ль?..
— Господи!..
— Твою мать, вдарю!..
И тут же, сквозь стон, крик и ругань — бесконечно долгое:
— Пи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ить!..
— Ксения, к вечеру мы будем в Лимане. Счастливо. Не поминайте…
— Ти-ли-бом…
— Мы, Ксения, двинем на Славянск. Оттуда на Лозовую. Думаю, на Лозовой мы найдем дроздовцев.
— Ти-ли, ти-ли, ти-ли бом…
— Едоков, да подсоби же! — У меня уже не было сил без помощи взобраться в теплушку.
— Поручик, я не могу бросить вас так… в таком состоянии.
— Глупости, Ксения!
— …тили-бом, — оказался военком!..Ухватив меня под мышки, Лехин и Едоков подымали меня в теплушку.
— Понимаю, голубчики, понимаю!.. Как не понять!.. Да много теперь сахару этого!.. Все везут!.. Нам бы сатину, голубчики, аль ситцу… Дорого теперь хлеб-то!..
И снова поезд отходил от станции, волоча вдоль снежных канав полосы взрытого ветром дыма.
Наша теплушка шла в хвосте корниловского эшелона. Паровоз мы бросили нечем было топить. Машиниста отпустили.
Над крышей теплушки бежал ветер. Один из волов выдавил рогами прогнившую доску стены. Сквозь пробоину валил сухой
мелкий снег.Я лежал на полу. Кутался в шинель. Иногда бредил. На пулемете возле меня сидела Ксана.
— Поручик, я не оставлю вас…
Она играла пулеметною лентой. Вдруг встала, подошла к волу и прижалась щекой к его широкой шее.
— Не оставлю… никогда!..
За дверью бежали снежные дали… «Ксана!.. — думал я. — Ксана!.. Милая!..»
…А в Лимане мы расстались…
Когда Ксана ушла, капитан-первопоходник вдруг очень обеспокоился моим здоровьем.
— Нет, поручик, здесь вы лежать не можете… Дует, снег… А у вас тиф… я знаю… Я устрою вас в теплушке с печкою. Хотите? Переговорю с капитаном Мещерским, — мой хороший знакомый, — вмиг… Хотите?
Он ушел, и вскоре меня отвели в одну из теплушек корниловского эшелона.
— А за пулеметы не извольте беспокоиться, господин поручик, — уходя назад в нашу теплушку, сказал мне Едоков. — Ну, значит, до следующей станции. Изведывать будем…
Корниловцы играли в карты.
Умирают туберозы
На моем столе.
Звезды падают как сле-езы
В дымно-синей мгле…, мягким баритоном пел штабс-капитан Мещерский, бравый корниловец, с черепом на рукаве гимнастерки. Наконец эшелон рвануло…
НОЧЬ В СЛАВЯНСКЕ
— Несите! На вокзале не может не быть летучего отряда. Но скорей, не останьтесь, эшелон сейчас идет… — И, подойдя к двери теплушки, штабс-капитан Мещерский быстро ее раздвинул.
— Ну!.. И этого…
Поручик Бобрик, лежащий рядом со мною марковец, протяжно и глухо застонал.
Была ночь…
Когда меня несли на вокзал, звезды в небе — много звезд — кружились в глазах красными шариками. Руки свисали вниз. Кисти болтались. Два раза — за разом раз, — точно о тяжелые мертвые струны, ударились, отскочили и вновь ударились о что-то холодное.
— Осторожно, рельсы! — сказал первый солдат.
— Вижу, — сказал второй. — Эх, и ночь же!..
И вот красные шарики куда-то укатились — вдруг, внезапно, точно стрелки, сбежавшие под гору. Над глазами закачался желтый круг. «Лампочка…» — подумал я и почувствовал — вдруг, сразу: больше не качаюсь…
Меня положили на пол.
— Никаких летучек нет! — сказал первый солдат. «Ефрейтор Филимонов говорит», — узнал я голос вестового штабс-капитана Мещерского.
— Ну да ладно! — сказал второй. — Пусть полежит, Идем!
«Филимонов! Эй, Филимонов!» — хотел крикнуть я, сразу поняв: меня бросают… здесь я умру!.. — но ни крикнуть, ни сказать, даже шепотом: «Филимонов, эй, Филимонов!» — я не смог…
Только поднял голову. Две солдатских спины уходили за дверь. За дверью качалась ночь. В ночи качались звезды.
— Эй, Филимонов! — крикнул я наконец и сразу же лишился сил. Голова ударилась о пол. Желтый кружок над дверью — красными, двойными, тройными кругами — вниз, кверху — во все стороны расползся по темноте…