Зверь
Шрифт:
«Продается», – гласила надпись на табличке перед домом. Он прочитал ее по буквам. Табличка криво держалась на палке и, казалось, сама в себя не верила.
Карл замер, глядя на пустые кресла.
– Черт побери, – сказал он. – Черт побери.
Он поднял камень и бросил его к дому. Тот оставил пару трещин в оконном стекле, и так уже разбитом. Дыр в нем прибавилось.
Карл внезапно вспомнил, что у мужчины раньше была борода. Седая борода пеной прикрывала подбородок и щеки, отчего его лицо казалось больше, но не становилось мягче. Он был мощным. Высоким. У него были ярко выраженные черты лица, темные жесткие глаза. Волосы женщины были тогда матово-черными, собраны в пучок, лицо сухое
У священника было две Библии, вспомнил теперь Карл. Одна была очень потрепанная, и казалось, из нее торчали длинные небесно-голубые волоски. Этой он обычно бил. Вторая была в переплете из светлой блестящей кожи, ее он целовал, но никогда не открывал.
– Хоть что-то умное в тебя возможно вбить, – кричал он, молотя потрепанной Библией по пальцам. – Ты что, совсем ничего не понимаешь, мальчишка?
Карл тогда ничего не понимал. Он редко понимал слова из книг. Не видел смысла во всех этих разговорах о Боге. Знал только, что он появился на свет в поле где-то неподалеку и что в ту ночь был сильный туман. И даже если бы небо было ясное и светили звезды, едва ли пришли бы трое волхвов. Так сказал священник. Карл предпочитал ничего не говорить. Единственное, что скрашивало посещения фермы священника, – его жена. Кругленькая и улыбчивая, когда муж не видел. Еще он помнил их младшую дочку, которая с удовольствием стояла в дверях и глазела, наступая себе на пальцы и пытаясь засунуть кулак в рот, не отводя взгляд от гостя.
Нет, Карл совершенно ничего не понимал. Почему, например, он должен спать на жесткой скамье на кухне, когда в доме была пустая комната. С мягкой кроватью. В той комнате стояли аромат и тишина, которые ему очень нравились. Но Карлу нельзя было там спать.
Ему нельзя было даже заходить туда. Словно бы комната ждала, что туда кто-то вернется.
Еще он не понимал, почему его родители были такие озлобленные. Почему мама была такая молчаливая, а отец часто злился. Они никогда не улыбались. У Карла сложилось впечатление, что он повинен в их несчастье. Но не знал, что сделал неправильно. Он всегда выполнял все их просьбы.
Меньше всего Карл понимал, почему его серобородый отец приходил ночью на кухню и делал с ним что-то, о чем он не должен был обмолвиться ни единым словом, если ему жизнь дорога. После старика в воздухе оставался кислый запах, и Карл сам должен был потом вымыть скамью. Его мама не могла не знать, не могла не почуять. Но она молчала. Она всегда молчала.
В качестве эксперимента Карл сделал то же самое с младшей дочерью священника, чтобы ощутить, каково быть тем, кто это делает. Это было приятно, но только до тех пор, пока священник не поймал их с поличным за поленницей. Девочка не издала ни звука, только таращилась на Карла огромными глазами. На ощупь она была удивительно мягкой.
В тот день священник вбил в Карла, что вход в дом священника ему заказан навечно, равно как и в царство Господне. Он должен был теперь идти домой и рассказать все своим бедным родителям.
Потом его побил его же отец.
– Ты стал проклятием с самого твоего рождения, – кричал он. – Наше проклятие.
Тут уже Карл взорвался:
– Так объясните, что же я наделал! Скажите! – крикнул он.
Отец рассказал, не прекращая пороть Карла ремнем, сильнее, чем когда-либо:
– Твоя мать, черт побери. Наша дочь! Когда ты родился, ты убил свою мать. Она не заслужила смерти… а ты… ты не заслужил жить.
Он вдруг перестал пороть и уставился в воздух, дыша, пыхтя, источая
кислый запах.Карл посмотрел на старушку с блестящими глазами, на старика с ремнем и понял, кто они такие.
– А мой отец?
– Твой отец был дьяволом, изнасиловавшим девочку.
Карлу было всего тринадцать лет, когда он пошел через поле, не оборачиваясь. В руке у него был кожаный мешок со сменой одежды и ножом, коркой хлеба и двумя сосисками. И еще полбутылки водки, потому что это единственный напиток, который он сумел найти впопыхах.
Он слышал крики мужчины. Что-то про самогон. Потом он почувствовал прилетевший в спину камень с острыми краями, но он бежал, даже не вскрикнув. Теперь старик уже не сможет его достать.
Женщина стояла на кухне спиной к окну.
Теперь он вспомнил. Вот здесь, перед этим домом, где он всегда ощущал себя чужим. И который теперь выставлен на продажу. Карл чувствовал, как воспоминания хлынули волной и начали его душить. Но было и еще кое-что.
Гнев.
– Эй, вы заинтересовались? – крикнул кто-то, и Карл повернулся на звук. Мужчина на громыхающем велосипеде.
Мужчина улыбнулся, перекинул ногу через седло и подъехал ближе, балансируя на одной педали. Волосы при этом растрепались, так что он напомнил Карлу одну птицу, названия которой он, впрочем, не помнил.
– Заинтересовался? Боже упаси! – прошипел Карл. Это прозвучало так злобно, что он сам ужаснулся. Он вовсе не хотел казаться неприветливым, мужчина, без сомнения, хороший человек. Он хотел что-то добавить. Извиниться. Но мужчина испуганно взглянул на него и перекинул ногу обратно через седло. Он быстро поехал к церкви и разбросанным вокруг домам.
Карл раньше не подозревал, что может испытывать такую злость. Сжимающую ярость, напоминавшую ярость того мужчины, который оказался ему не отцом, а дедом. Или все же отцом?
Он в сердцах пнул курицу, переходившую дорогу прямо перед ним, и пожалел об этом, прежде чем курица успела пожалеть о выбранном маршруте. Теперь она лежала в отдалении и барахталась, а перья и пух парили в воздухе.
– Извини, – прошептал Карл, сворачивая курице голову. И извинился еще раз, отрывая ее: – Прости. Я не знаю, что со мной происходит.
Карл бросил голову на землю, та лежала и бурила его растерянным взглядом. Он мгновение смотрел в ответ. Потом сунул тушку курицы под мышку, взвалил мешок за плечо, бросил последний взгляд на отчий дом и вышел на пустынную горную дорогу, которая его сюда привела. Он точно знал, что никогда в жизни больше не вернется.
Курица пробудила в нем воспоминания. Карл шел и вспоминал ту ночь, когда он сбежал. Он помнил боль в спине от камня. И облегчение, нараставшее с каждым шагом, отдалявшим его от фермы. На небе было полно звезд. Вскоре он вспомнил, какое счастье – спать под открытым небом и просыпаться от того, что пара кроликов копаются в траве рядом. Какое наслаждение он испытал, откупорив бутылку самогона и впервые в жизни попробовав алкоголь, как он почувствовал себя взрослым, свободным и немного пьяным.
Тогда его потянуло на юг, в долину, и вскоре ему повезло найти место в трактире, откуда недавно сбежал посудомойщик. Карл был высоким, так что все поверили, что ему уже шестнадцать. А сам Карл толком не знал, сколько ему на самом деле. Только что он большой. Он делал все, что ему велели, в том кабаке. Мыл посуду. Вскоре он же прибирался, следил за курицами, красил фасад, чинил крышу. От него был толк. И он был сильным. Но однажды он устал подчиняться и спать на затхлом матрасе в пристройке, и он поступил так же, как и его предшественник. Сбежал, прихватив курицу под мышку. А еще пару свежих яиц, ветчину с кухни и небольшую кастрюльку. Было уже поздно, поэтому никто ничего не заметил, кроме разве что петуха, который взволнованно кукарекал о деянии Карла в предрассветных сумерках. Но ему так и так положено было кукарекать.