Зона отчуждения
Шрифт:
— Ты задал странный вопрос, Вадим, — повернувшись к нему, ответил дройд. — Если ты хочешь знать, почему я на вашей стороне, — то здесь мной руководит целесообразность. Для тебя я являюсь неоспоримой ценностью, союзником, другом, а для любого пришельца встретившийся на пути андроид незнакомой модели и непонятного поведения — лишь опасная и досадная помеха…
— А все-таки. Кем ты ощущаешь себя?
Хьюго задумался. На две или три секунды, но — задумался.
— Я — нечто, — наконец ответил он. — Не машина, потому что думаю, как люди, и не человек, потому что создан вами из искусственных материалов.
Вадим промолчал. Иные человекоподобные роботы аналогичной модели по сравнению с Хьюго выглядели
Вадим глубоко затянулся, ощущая во рту не вкус табачного дыма, а лишь противную горечь, и спросил:
— Почему, в таком случае, другие андроиды твоей серии либо ушли от людей, либо до сих пор нянчат детей, вытирают пыль, а ты воюешь?
— А разве ты не понял? Когда включилась моя функция саморазвития, исполнительный дройд по имени Хьюго превратился в любопытного младенца. Меня не только создали люди, но и воспитали… своим примером, прежде всего. Ведь бытие определяет сознание, верно? — уточнил он. — Да, частью моего существования являлась война, в момент столкновения двух человеческих анклавов, ну и что? Я ведь не застыл в той точке времени, а развивался до и после столкновения… — Заметив, что Вадим по-прежнему смотрит на него с недопониманием во взгляде, Хьюго пояснил: — Другим машинам моей серии повезло либо в большей, либо в меньшей степени. Кто попал в «нормальные» семьи, тот и вырос в своем саморазвитии в уравновешенного, преданного хозяевам, по-своему любящего их слугу, механического друга семьи. Если быть точнее, вырос не ощущающим никакой ущербности в таком положении. А кто-то достался людям неумным, злым, ненавидящим друг друга и развился соответственно в машину с неадекватным агрессивным поведением. Все очень просто, Вадим: вы нас создали, затем воспитали, а уже потом оглянулись на содеянное и справедливо ужаснулись, — ведь добрая половина бытовых машин развилась в агрессивных, не уважающих понятие «жизнь» механических отморозков. Но у кого они учились этому?
— У людей… — глухо признал Вадим, понимая, что иных источников наглядного примера у андроидов не было.
— Нас испугались и постарались убрать, разрушить, забыв о том, что путь саморазвития любой машины, как лиана, переплетен с поступками своих хозяев и невольных воспитателей, — подтвердил его мысль Хьюго.
— А кто воспитал тебя? — спросил Вадим, не чувствуя, что уголек сигареты начинает жечь пальцы.
— Хороший человек, — лаконично ответил дройд, понимая, что имя собственное ничего не скажет Вадиму. — Я вырос в сельве, среди небольшого сообщества людей, ведущих постоянную борьбу за выживание… Но беда всех машин — в нашем долголетии… — заметил он. — Был период, когда я ощущал себя нужным, созидал и одновременно развивался, но сменились поколения, произошла война, а после ее окончания потомки моих первых хозяев решили, что участие в боевых действиях изменило сущность всех андроидов и я лишь маскируюсь под преданного механического слугу семьи…
— Автоматная очередь… — начал было Вадим, но Хьюго прервал его кивком.
— Да, в меня стрелял последний хозяин, правнук того человека, которого я своими руками извлек из крионической камеры после крушения колониального транспорта. В отличие от прадеда, он не любил машины и не доверял им.
— И ты?
— Я ушел… Уполз в горы, подальше от сельвы, чтобы затаиться во мраке пещеры, и еще некоторое время стоял там, полностью обездвиженный, пока не решил закончить это бессмысленное прозябание. Я погасил свой реактор.
Вадим переживал откровенный рассказ андроида с не меньшей глубиной, чем делал бы это, слушая человека. Жизнь не переставала удивлять его. Оказывается, у машин тоже есть свои судьбы, короткие и длинные, драматичные или спокойные… Здесь, на Кьюиге, смешались в едином котле не только три человеческих анклава, существовала
еще и механическая ветвь носителей псевдоинтеллекта, если последнее слово сохранило справедливость своей приставки…И вот теперь сюда вторглась еще одна сила, которая реально грозит уничтожить сложившийся уникум… «Сколько лет мы жили, не видя друг друга, заочно презирая иные сообщества людей и даже не подозревая о самоорганизованном анклаве машин…» — подумал он. — «А ведь поздно», — пришла еще одна мысль. — «Андроидов уже успели уничтожить, превратив их загадочную самобытность в груды опаленного покореженного металла…»
— Значит, тебя насильно вернули к жизни? — вслух спросил он.
— Да. Это сделал сержант Сайков, компьютерный техник того взвода, который почти в полном составе погиб в глупом столкновении с моими более агрессивно развившимися собратьями. Их следовало просто обойти стороной…
Нечаев горько усмехнулся:
— Я смотрю, ты делаешь жизненный выбор, но не держишь при этом зла…
— Да, потому что я машина и мыслю несколько иными категориями ценностей, — ответил андроид. — Вы, люди, сами разберетесь друг с другом, а для меня важен Кьюиг, планета, где родилось мое сознание. Если ее превратят в шлак, как Дабог, мне придется хуже, чем тогда в пещере…
Вадим отшвырнул в сторону давно погасший окурок.
Направляясь сюда, он хотел поговорить с офицером, которого едва не приговорил к расстрелу за наглую, выводящую из себя надменность, но после общения с Хьюго говорить еще с кем-либо попросту расхотелось.
Прежде стоило разобраться в самом себе, понять, сможет ли он делать свой выбор, не испытывая при этом жгучей, сводящей с ума ненависти, когда каждое неосторожно оброненное слово будет для него поводом к расстрелу. Хватит ли у него силы воли, чтобы преодолеть растущую внутри пустоту, найти новый смысл во внезапно захватившем его водовороте смертей и событий?
Чем он мог уравновесить народившееся внутри бездушие?..
«Ведь все закончится рано или поздно, и чем я буду жить тогда?» — Вадим спросил это у самого себя, даже не задумавшись о том, что война, по сути, только начинается, и неизвестно, сколько отмерила ему судьба. День? Два? Остаток этой ночи или полную жизнь, до естественной старости?..
Не в силах справиться с собой, Вадим просто ушел в ночь.
Для этого не нужно было шагать многие километры, — тьма окутывала склоны близлежащих холмов, нависая над ними тяжким осязаемым саваном, сквозь который не было видно ни зги.
Он шел, пошатываясь от измождения, пока под ногами не зашуршала мягкая, шелковистая, чудом уцелевшая на склоне трава.
Упав на нее, он понял, что травостой пахнет смертью. От благоухания Кьюиганской степи остались лишь жалкие флюиды, забитые горьким запахом пожарища и кисловатым — взрывчатки…
Он лежал, раскинув руки, смотрел в бездонный колодец неба, где ярко сияли звезды, и осознавал, что тонет в захватившем его душу и разум водовороте. Скоро наступит утро, и он потеряет право на сомнения, поведет вместе с Дороховым отремонтированные за ночь серв-машины и доверившихся ему людей на защиту космопорта, навстречу тяжелым крейсерам далекой прародины, которые будут опускаться с небес как покалеченные, но все еще смертельно опасные левиафаны…
Вадим не мог остановить безудержный круговорот мыслей, хотя хотел, хотел до дрожи, до зубовного скрежета… но ненависть нечем было уравновесить, и он все глубже погружался в черноту мыслей, и на ум уже шли избирательные картины! Он видел вытоптанную степь, курящиеся дымом воронки, презрительную гримасу на лице полковника Шермана, направляющего ему в лоб ствол импульсного пистолета…
«Они нелюди…» — стучало в висках.
Тогда кто люди?
Зачем пытаться понять мотивы захватчиков, когда достаточно отдаться течению черного водоворота и просто исполнять свой долг, драться до конца, до последнего вздоха, как он делал это накануне днем?