Золотой ретривер
Шрифт:
Видишь, как несправедливо? И видишь, как Ян пытается быть милым, а Марк все бесится с чего–то? Словно школьный хулиган, гроза малышей: «Да плевать, кто тут прав, а я завсегда в своем праве!» Смотри: он здоровее, круче, смотри на него, потому как, малой, если тебе что не нравится — что ты можешь поделать? Какие у него шансы против этого хищника, клацающего клыками, против этого кабацкого хама, этого морпеха корейской закваски. Какие шансы? Ни единого шанса на свете — и бедный мальчик это знает. Да, знает, и понимает, что станет инвалидом, как бы ни ответил он на вызов Марка. О, как сие должно быть ужасно, не правда ли? Для мальчика — сгорая со стыда, терзаться унижением, проклиная свою трусость. Он знает, что трусишка он — смотри — но ничего поделать он не может. О, гляди: он знает! Знает! Боится драться — и осознает свою он робость! И
Марк гордой поступью удаляется, могучий, непобежденный (с крючком в брюхе). Ян стоит побитый, посрамленный (коварный). Трус! Слабак! Неудачник! (хитрый лис…).
«Нет, он был прав. Он абсолютно прав во всем, что сказал».
«Нет, он не прав!»
«Да. Он был прав и доказал это. Не в смысле музыки. Это не важно. Но в смысле… того, что он сказал».
«О, Ян, но он на самом деле так не думает».
«Думает, не думает — но это ж правда! — посмотри сколь нуждается Ян. Погляди, как он мал против этого мира. — Это правда».
«Нет, Ян. Поверь. Ты не… О, если б кто–то переубедил тебя…»
«Завтра».
«Что?»
«У нас свидание завтра. Если оно, конечно, в силе?»
«Да не было никакого свидания. Я просто…»
«А я так и думал…»
«Ян, ну пожалуйста, не будь таким…»
«А каким я должен быть? Скажи сначала…»
«Ладно. Завтра. — видите его лицо? — Если ты считаешь, что нужно… — видишь, сколь он нуждается? — Жаль, что я так мало знаю и не понимаю, с чего вы оба…» — ты многого о нем не знаешь. Что еще больше умаляет его.
Ты не ведаешь всего его стыда, даже представления не имеешь. Стыд душит его. Воистину, никто не терпел подобного позора. Да! Ты не знаешь. Ты видишь лишь тот стыд, что на поверхности. Но прямо под ним — второй слой, устыженный первым: стыд за то, что был так слаб, чтоб прибегнуть к стыду, стыд за свою потребность в стыде. Отсюда весь его гнев, и его хитроумие растет оттуда же, его ненависть… ах, его ненависть… как много лет назад? ненавидит? когда он заглянул в ту дырочку в стене? он заглядывал в нее чаще, чем требовала его ненависть… Он подошел в первый раз, и заглянул, и ненависть возгорелась, и он подошел снова, и был стыд, ибо хотя ненависть придала ему сил, чтобы смотреть снова на то, что он видел в первый раз, второй взгляд уже не открывал ничего нового и не давал никакой новой пищи для его ненависти, и уж тем более не давал и не открывал третий взгляд, и с каждым разом все меньше, и ненависть не нуждалась в этом. Но того третьего раза — его требовал Стыд. Его требовала слабость. Его требовала Порочность. А ненависть — она расплосталась, покрывая это все. Итак, видишь? Все именно так. Нужда Стыд Слабость все томится, тушится в кастрюле имени меня под крышкой ненависти, и видеть я должен, должен, долж…
бубны, бубны, бубны — это барабаны смерти ву–бубны ду–бубны ха–ааа под них скелеты пляшут свои костлявые балеты, сквозь зелено–паравозные саксофонные синглы и визгливые сэмплы джунглей. Омерзительно омертвело он прав — именно такого черта, такого сорта дерьмо обожала моя мамаша. Он прав и в брани прав и за то он проклят на вечный ад!
Бубны бубны грозные барабаны грузной грязи, вопиющие камни трещат на солнце и разверзся криком медный клюв отточенный как бритва ха–а–а… и это Колтрейн, и это правда… и правда что то была мать а ныне а я Марк прав и я ему задам, задам, задам…
Дам… дам… дум–дум ИИха–а–а есть чернота в его музыке, чернота, врезанная красным. Жестокая и бессмысленная боль. Перекрученная, порванная и дышащая любовью и да — при том уродливая, гротескная, но он делает ее прекрасной, убеждая ее в истинности. Безумно выпученное, ужасное, черное на красном — но это истинное лицо ее. А красота должна состоять из того из чего должна быть настоятельно состоящей сиречь состоятельно настоящей
Черные вороны, черные вороны. Над кукурузным полем. Ну и что они играют. «Ну и что» — это название их пьесы, я знаю его. Послушайте их, угрюмых миссионеров бога Ну И Что! Три укутаных в шоколад вакуума призывают Ну И Что! Вся конница, и вся рать, и всякая всячина, и всего понемножку, и всего ничего и ничего–ничегошеньки — Ну И Что! Все трое вопрошают вместе, затем по очереди, потом снова вместе. НУ И ЧТО? НУ-НУ
И ЧТООО ну–ну и что? Все вместе, потом бас, потом тенор, потом альт, потом все вместе: НУУУ и что? Все три вакуума, прозрачные губы трех медных рожков льнут к стекольным колокольчикам, пальцы перебирают музыку отчаяния, играя картины пустыни НУ и что? играют в кости скелетов на бархате баханов… на выжженной земле, выжженых небесах, выжженной черной луне… выжженные города рассыпают ветром свои ноты, ноты протеста, которые никто не прочтет. НУ И что? Похоромлены в скромных хоромах — и НУУУ И кто?.. сгореть, если не устыдиться, не услоить, не осладить пустоту — НУ и что? Взгляд в пустоту, шаг в пустоту, жар стал так стыл, что и кто…»Я знаю, что там написано. Я читал это.
Марк стоял посреди комнаты и напрягал лицо в такой манере, в какой люди прочищают горло. Как реагировать на не очевидные поступки товарища? Возможен вариант, что Марк где–нибудь допустил ошибку, а Ян не пользуется, но вернее — мстит за это. Что он может сделать Марку? Марк должен уразуметь, что он не так уж высоко взобрался, чтобы больно падать. Берегись. Есть в этом всем загвоздка. Уж не просто ли так Ян умалчивал события, а «потому что так всем лучше и хорошо»? Мнимо.
Теперь следует узнать из какого сорта силикона сделана эта девчушка. Хотя бы на ощупь. А уж лучше — на ощупь. Но проблема не в материале, с которого некий «преподобный» сотворил ее, а в том, на что она способна. Она должна доказать, что у женского пола бывает (вернее — случается) харизма, толстая кишка, и уж если мы завели разговор о крепости духа — яйца. Но я не хочу распространяться на эту тему. Ибо трансики — это хер пойми что. Дети, не балуйтесь со своими гениталиями, которые вам ниспослала матушка–природа.
Каков же выход с этой ситуации, кто подскажет? Самый вероятностный и очевидный — устроить для девочки испытание. Если она его пройдет — отлично и неплохо. Если нет — Марк имеет право высказать свое мнение о ней, а Ян, как проигравший и униженый, должен хранить молчание, пока его старший коллега не выженет ее с шайки, в которую ей так и не удалось влиться. Высок риск того, что Ян обозлится и будет искать отдушины, но еще большей проблемой нависал риск быть съеденным заживо этой редкой птицей. В Японии сэнсэи стремились передавать свой опыт и мастерство преспешникам. Это же — совершенно противоположный случай. Живи сам — и дай жить другим. Если кто–либо думает, что обналичивать чужие чеки — это круто и романтично, то, увы и ах, они немножечко ошибаются. Спросите Фрэнка Абигнейла, для него это добром не кончилось. А уж он должен в этом смыслить. Будда для мошенников, как ни спорь.
Также из–за угла выглядывала, но пыталась не попадаться на глаза еще одна проблема — замена Руфа. Нужно найти смекалистого человека, при деньгах. Было бы лучше, разумеется, если бы парней поддержал кто–либо с их знакомых, кто хотя бы краем уха слышал или догадывается об их баловстве и шалостях. Но такой категории людей попросту не существует. Даже если бы были, то совершили самоубийство, ввиду того, что чувствовали себя виноватыми за какой–либо поступок (читайте — «проступок»).
В целом, проблем не так уж и много, но они настолько весомы, что могут запросто превратить подушку, на которой почивала карьера Марка, в поролоновую лепешку. Может, пора и вовсе скинуть с себя эти проблемы, как бык с себя наездника? Марк упадет без звука, как дерево посреди леса, попросту потому, что некому слушать его падение. Он может прожить безбедно на деньги, которые он заработал угоном дорогостоящих автомобилей и аферами с переводчиком (одна с которых закончилась приблизительно вот так:
Марк:
«Я хочу быть уверенным, что на этих дисках именно та информация, которая мне нужна»
Ян:
«Насчет этого можете не переживать»
Переводчик:
«Что?»
Удар, бег.)
Здесь дело коснулось принципов. Мысль–то простая. Есть они — Большие Задницы, и есть Маленькие Задницы. При этом сложно отнести «мистера эМБи» к кому бы то ни было. Больших Задниц мало; они владеют миром и зерном. А Маленьких Задниц миллионы; они растят зерно, а сами голодают. Большие Задницы думают, что им сойдет все с рук, что они — лучше, порой только тем, что кто–то умер и оставил им кучу денег, и теперь они могут платить Маленьким Задницам, чтобы те растили для них зерно, а платят — по своему разумению. И нам придется поприжать их, понял? Надо показать, что мы не рабы. Никто не раб. И все растят зерно. И все кушают! И все просто!