Золото
Шрифт:
— До свидания, Лида, — раскланивались шахтеры, — может быть, на Алдане встретимся. Не понравится тебе здесь.
Устроившись с домашними делами, Лидия однажды отправилась в клуб. Поразило отсутствие следов на крылечке. Бывало только и разговора о половиках, дерюгах, чтобы шахтеры не таскали грязь в помещение.
Возле длинного стола зябким узлом сидела бывшая соучастница по устройству вечеров и спектаклей, — немолодая уже библиотекарша. На ней были навьючены два теплых платка, и концы узлов торчали, как длинные уши. Оказывается, только несколько месяцев после вступления Лена-Голдфилдс во владение приисками культработа шла действительно блестяще. Концессионеры исправно отчисляли средства, давали все без возражения, казалось, наступило благоденствие в нардоме. Успели
— Сам Тин-Рик на днях сказал, что такую запыленную ветошь пора сменить. Недопустимо, говорит, символ революции изображать выцветшими флажками. Обещался прислать кумача, но пока не прислал и, конечно, не пришлет. Вообще — скучно, Лида. Единственное утешение — прочитаешь иногда статью «Шахтера» в «Нашем пути». Удивительно верно расценивает он некоторые моменты, буквально иногда в самый кончик носа жалит кое-кого.
Лидия вспыхнула. Ведь она может читать статьи Николая, знать, о чем он думает, чем озабочен. Обрадовалась, попросила несколько номеров газеты у библиотекарши и убежала домой. В каждой строке она узнавала мигаловскую нервность и злость. Его взгляды на концессионеров, когда-то не совсем твердые, видимо, устанавливались окончательно.
Статьи затрагивали Лена-Голдфилдс осторожно, тактично, автор брал отдельные случаи, но картина упадка производства в богатом золотом районе открывалась, как в панораме. Одна статья заканчивалась так: «Помимо неумения работать, есть и нежелание во многих случаях. Помимо нежелания, есть и нечто худшее. Хочется откровенно сказать: «Господа, вы приехали служить концессии, но делаете свои шахер-махер во вред вашим же хозяевам». Лидия представляла Николая в большой холодной и пустой гостиной за столом, покрытом клеенкой, и странно — он в ее представлении был теперь совсем другим, совсем не тем, которым она возмущалась. Лицо его теперь казалось не упрямым, а упорным, труд его значительным и совсем не смешным. Она убрала газеты в ящик с рукоделием под лоскуты. Что руководило ею заводить эту тайну, сама не знала: желание ли обрести мир и тишину в домике или сохранить память об увлечении младшим смотрителем, превратившемся в журналиста?
Газеты со статьями были ей дороги, доставала она их только оставшись одна в квартире, а если внезапно входил муж, торопливо совала их под подушку.
22
Лидия заметила, что муж внимательнее одевается, приобрел солидную осанку, манера разговаривать с рабочими изменилась. И раньше он не был вежлив, а теперь даже не глядит, с кем разговаривает, и нетерпеливо понукает: «Дальше, дальше. Все?» Но дома он оставался прежним, ласковым, внимательным. По утрам сам кипятил себе чай, ходил на цыпочках, чтобы не разбудить ее. Придя в десять часов с участка, тихонько спрашивал ее: «Лида, ты спишь?» И принимался растапливать плиту.
Лидия отсыпалась, залеживалась подолгу в постели и скоро разленилась. Оглядывая в зеркало свою фигуру, начинающую полнеть, и мятое лицо, брезгливо морщилась, но не двигала пальцем для того, чтобы изменить образ жизни.
Да и как его изменить: на прииске была точно такая же тишина, как и в квартире смотрителя. Поэтому, когда однажды Федор Иванович, придя в полдень, очень озабоченно попросил к вечеру приготовить что-нибудь поделикатнее из закусок, выпивок и печенья к чаю, так как будет дорогой и важный гость, она необыкновенно оживилась, даже взволновалась. С увлечением застучала каблуками, захлопала дверьми буфета с припасами, замурлыкала песенку. Почувствовала себя человеком, занятым ответственным делом. К шести часам стол был убран.
Ровно в семь открылась дверь, и вошел обещанный гость. Конечно,
ни кто иной, как Тин-Рик. Следом, сияющий от сделанной его дому чести, шел Федор Иванович и принял на руки куртку, треушку и рукавицы. Пока нес к вешалке, ласково гладил весь ворох.— Самая замечательная вещь для нашей местности, но дорого лупят за меха охотники.
Инженер явился в костюме из темно-серого трико, манжеты и воротничок приятно белели узкими полосками. Смотритель не знал где усадить его. Гость решил усесться поближе к Лидии. Но так как ей нужно было сейчас же подняться, он мило пошутил:
— Ну, вот, а она сбежала моментально от такого приятного соседа. Впрочем, я ведь занял место без приглашения. Поделом вору и мука.
Смотритель тревожно взглянул на жену и серьезно принялся успокаивать гостя.
— Нет, нет, Федор Иванович, мне вообще не везет у женщин, — настаивал на своем инженер.
От того ли, что людям, связанным исключительно служебным положением, не о чем говорить, кроме как о делах, Федор Иванович сейчас же заговорил о приисках, о своих заботах. Инженеру ничего иного не оставалось, как поддержать разговор. Речь шла об отношениях рабочих к концессии, о конфликтах с союзом, о вмешательстве организаций в распоряжения администрации. Понемногу собеседники оживлялись, вино действовало, разговор принимал откровенный характер. Из того, что Лидии не удалось понять, выходило, будто все происходящее на прииске не результат размолвки управляющего и руководителей местных советских учреждений, а нечто более серьезное. Закругляя мысль, которую она упустила, инженер говорил:
— Вы, Федор Иванович, знаток горного дела, вы, зная наши требования, легко поможете нам. Сводите концы, и мы, можно сказать, сделаем первую часть нашей программы. Не огорчайтесь, если в интересах дела придется поставить вас иногда в неловкое положение. Надо иметь в виду перед кем. Мы-то ведь понимаем друг друга, а другие пусть думают, что им угодно…
Лидия внимательно посмотрела на гостя, он улыбнулся ей и пересел со стула в кресло.
— Милая хозяюшка, вы правы, можно умереть от скуки, слушая нас. Простите, ради бога. Мы никак не можем убежать от служебных мелочей, даже дома, даже в присутствии женщины.
Тин-Рик превратился в милого гостя.
— Я собственно пришел отдохнуть от этих бесконечных дел и от своей холостяцкой скуки, которая хороша в большом городе, а не на заброшенном прииске, но вы, Федор Иванович, меня спровоцировали на деловой разговор. Больше этого не будет, Лидия Прокопьевна.
Лидия смело заявила:
— А кто вам велел делать прииск заброшенным. Раньше тут было очень весело. Спектакли, собрания, вечеринки.
Инженер лукаво подмигнул хозяину.
— Жинка-то ваша, кажется, большевичка отчаянная. Не знал этого.
— Кто бы я ни была — только мне весело жилось, а с концессией все умерло. Это факт, — настаивала она. Хотелось подразнить холеного господина и посмотреть, что будет. — Не станете же вы отрицать, что вы, концессионеры, буквально разрушаете прииски. Может быть, назовете новые шахты, заложенные вами?
— Все будет, только дайте время, милая большевичка. Будет и драга, будут и разведки.
— О, — насмешливо протянула Лидия, — я давно слышу об этой драге. Не верится что-то. Слишком она большая для нас.
Инженер рассмеялся, повернулся к хозяйке; крупные и серые глаза смотрели внимательно и ласково.
— Вы потеряете ко мне всякое уважение, — говорил он, — если я расскажу вам, какой я легкомысленный человек. Я хочу, чтобы вы исправили неверное представление обо мне. Однажды в Бодайбо сидим компанией. Публика серая, как вообще в России. Вдруг входит дама в меховой дошке, в унтах. С ней какой-то мужчина. Садятся, просят что-то подать. Она приказывает, он сидит, знаете, таким бедным родственником и молчит. Можете себе представить — все оживились в зальце. Мои друзья в один голос сравнили появление дамы с лучом, попавшим в окно мрачной тюрьмы, — сравнение избитое, но очень верное, и потребовали от меня осуществить заговор: завязать знакомство с ней. Я подхожу к столику. Вблизи она была еще ярче. Вежливо, как всегда, по-европейски кланяюсь даме…