Зодчий
Шрифт:
И Абусаиду-мирзе также доложили о том, что среди сражавшихся бухарцев была женщина, которая бесстрашно, как истый воин, сражалась в бою и уложила не одного воина. Утром Абусаид приказал привести к нему эту женщину. Бадию, которую заперли в есаульской, посадили на арбу и привезли в цитадель. Ей развязали руки и дали попить воды, а затем, обутую в сапоги и перепоясанную широким ремнем, в мужской одежде и с копной густых растрепанных волос, ввели к Абусаиду-мирзе. Пленницу подвели поближе к владыке, а он пристально смотрел на нее — женщина средних лет, стройная, с тонкой талией и полной грудью. Руки ее были окровавлены, но лицо холеное и белое, с красивыми, распахнутыми
Помолчав минуту, Абусаид спросил:
— Чья ты жена? Почему ты вмешиваешься в дела мужчин?
— Защищать страну от врагов не только мужское дело, — дерзко ответила Бадия. — Я дочь зодчего Наджмеддина Бухари.
— Сын зодчего должен стать зодчим, — проговорил Абусаид, — а дочь — мужней женой. Зачем ты взяла саблю в руки?
— Твои воины убили моего сына. Я — мать. И если бы я могла, я порубила бы подряд всех царевичей и продажных вельмож.
— Уведите эту драчливую курицу и оторвите ей голову! — крикнул нукерам взбешенный Абусаид.
Нукеры схватили Бадию, скрутили ей руки и поволокли к выходу.
Ее вновь бросили на арбу, вывезли из цитадели и ввели в пустой двор. Один из нукеров выхватил саблю и в мгновение ока отсек ей голову. Жестокие воины Абусаида убили самую прекрасную на свете женщину. Они убили сраженную горем мать, сердце которой разрывалось от мук и боли. О, сколь несчастливой оказалась твоя доля, Бадия!
Старики похоронили Бадию рядом с Зульфикаром и Меморбеком. А через два дня отошла в мир иной и Масума-бека…
В те дни вся Бухара хоронила и оплакивала покойников.
Среди народа прошел слух, что Абусаид принес городу беду…
А Ходжа Мухаммад Порсо, которому бухарцы дали кличку «старый ворон», благоденствовал по-прежнему. Он пришелся ко двору новому хозяину города и стал ближайшим его советчиком.
А вскоре прибывший из Самарканда вельможа привез весть о том, что Улугбек-мирза признал Султана Абусаида, считает его подлинным тимуридом и что он все равно собирался в самое ближайшее время отозвать Шаха Малика-тархана в Самарканд и назначить на его место Абусаида.
На торжественном приеме в цитадели прибывшему с этой радостной вестью вельможе вручили златотканый халат и с почестями проводили в Самарканд.
— Вы идете правильным путем, — сказал Ходжа Мухаммад Порсо, без которого Абусаид теперь не мог и шагу ступить. — Одним выстрелом вы убьете двух зайцев. Народ поуспокоится, а Улугбеку будет не до нас. С одного бока его зажимают в тиски Абухаирхан и Барак Углон, с другого — сыновья. Его не интересует Бухара, он считает, что хоть здесь по крайней мере тишь и гладь. А вы тем временем соберетесь с силами и в один прекрасный день двинетесь на Самарканд, предъявите свое законное право на трон деда.
Абусаид ласково улыбнулся шейх-уль-исламу. Этот человек умел выразить все его затаенные мысли четкими и недвусмысленными словами.
Прошел год. Бухара, казалось, и впрямь поуспокоилась.
Каждый четверг Наджмеддин Бухари вместе со своим малолетним правнуком Низамеддином приходил на кладбище навестить дорогие ему могилы. Он долго сидел здесь, читал коран, тоскуя и оплакивая своих родных, которые покинули сей мир, оставив его, осиротевшего и беспомощного
старика.А потом зодчий брел на другое кладбище, отведенное для чужеземцев, и читал молитву у могилы Заврака, Гавваса, Абуали и всех остальных своих усопших, верных и любимых друзей. А по пятницам зодчий неизменно посещал мечеть и там молился о спасении их душ. Так проходили день за днем — в тоске и печали. Уже совсем одряхлевший зодчий так и жил в своей махалле Намазгох, лишившись почти всех своих родных и близких. В Бухаре не затевалось никаких новых строек, и почти все мастера разбрелись в поисках заработка по городам и селениям. Да и кому нужен был старый зодчий, который дожил до ста лет, кому нужны были его знания и советы?
Вельможи, чиновники и придворные, зная о том, что родные Наджмеддина Бухари погибли в битве против Абусаида, сторонились его. Они боялись сейчас даже взглянуть в сторону некогда прославленного зодчего, который теперь был похож на юродивого.
В одну из пятниц, держа за руку правнука и опираясь на посох, зодчий пришел в мечеть. Прочитав молитву, он уже направлялся домой, но у калитки мечети его остановил поджидавший зодчего служка и сообщил, что их святейшая милость Ходжа Мухаммад Порсо, исполнявший нынче обязанности имама, приглашает зодчего в молельню, что рядом с алтарем.
Наказав правнуку дожидаться его здесь, на улице, зодчий, постукивая посохом, побрел за служкой по просторному, выложенному квадратным кирпичом двору мечети. Пройдя в молельню, что находилась под куполом, он увидел четырех мужчин, перебиравших четки. Они мирно сидели на расстеленном ковре, и среди них был Ходжа Мухаммад Порсо!
— Здравствуйте, — сказал зодчий, входя в полутемную молельню.
— Здравствуйте, — отозвался Мухаммад Порсо, приглашая зодчего присесть.
С трудом согнув непослушные колени, зодчий опустился у самого входа и сложил ладони для молитвы…
— Ну как, живы-здоровы, зодчий? — громко спросил Мухаммад Порсо, почему-то решив, что Наджмеддин Бухари плохо слышит.
— I Благодарю! Как видите, все еще существую на белом свете.
— Я пригласил вас к себе для того, чтобы сообщить вам следующее, — продолжал Мухаммад Порсо. — Завтра или послезавтра вы должны явиться сюда в приличной одежде, и по возможности в новой. Я намерен повести вас в цитадель, где вы предстанете пред очами его высочества Султана Абусаида-мирзы. Его высочество, слава аллаху, весьма ценит людей науки и искусства.
— У меня нет никакого дела к его высочеству, господин, — сдержанно ответил зодчий. — Я предстану теперь лишь пред очами Мункера и Накира — ангелов, что снимают первый свой допрос на том свете.
— Советую воздержаться от еретических речей, зодчий.
— Я дожил до глубокой старости и не совершал предательства, — продолжал зодчий, — жить мне осталось немного. И никто, даже вы не можете теперь сделать меня предателем.
Наступило молчание.
— Повторяю, забудьте еретические речи! — побледнев, воскликнул Мухаммад Порсо. — Видно, вас одолевает дьявол!
— Я говорю правду и только правду. — Зодчий бросил хмурый взгляд на Мухаммада Порсо. — Вот вы совершили предательство, вы предали своего государя, вы открыли ворота Бухары врагу. И как вдень Страшного суда вы взглянете в лицо Улугбека?
— Деяния Улугбека противны исламу. Он вероотступник! — крикнул Мухаммад Порсо.
— Деяния Улугбека противны фанатикам и предателям, — ответствовал зодчий, поднимаясь с колен. И, гневно постукивая посохом, пошел через двор Джамемечети.
Поджидавший его у входа Низамеддин взял прадеда за руку и повел домой.