Знаток: Узы Пекла
Шрифт:
– Шала-а! Шала, Акулинка, шала дай! Ну дай! – Он тыкал пальцем в рот с почерневшими зубами, попытался схватить сестру за руку, но та увернулась. – Шала, Акулин, ну будь ты щеловеком! Ну дай мне шала, шматочшек вщего! Щутощек!
– Не дам! Здравствуй, Женечка! – бросила она Кравчуку, который на секунду оторвался от простыни и улыбнулся в ответ – Акулина ему нравилась. Да и называла ласково, Женечкой, совсем как его Аллочка.
– Акулинка, ну не шаднищай!..
Медсестра игриво потрепала Васелюка по сальным волосам и юркнула среди столов с сидящими за ними психами, гнувшими головы над мисками. Васелюк подскочил, погнался за ней следом, но свернул миску с кашей, да сам и поскользнулся на липком месиве – врезался лбом о край стола, завыл. На макушку ему полился чай из опрокинувшегося чайника. С соседнего стола подскочил раскосый
– Ты че, не вдупляешь, тута люди кушають, дура ты?! Какое шало, идиеть, када нас тут нопланетяне в плену держат? Откуды шало у нопланетян? Ты соображай бестолковкой шо-нить, не? Э, дурак?!
Бурят Цыренов был ярым последователем теории об инопланетном мировом правительстве и плоской Земле. Он высказывал несколько раз весьма оригинальную теорию, что, мол, планета наша – она как медаль, имеет две стороны, и вот на верхней живут люди, а на той – инопланетные буржуи, что утаскивают к себе под землю честных граждан, чтобы над ними измываться и опыты ставить. Васелюк же думал только о сале да об Акулинке, поэтому дал оппоненту по рукам, вырвался и заскакал на четвереньках в сторону выхода, истошно вопя:
– Шало не шошало, шам ты шошал! Дура японская! Акулинка, щтой!
– Кто японский, я японский? Я бурят! Э, иди сюда! – Цыренов погнался за любителем сала, попутно опрокинув с чьего-то стола очередной чайник и пару шлемок. Психи, недовольно ворча, начали подниматься из-за столов, хватать табуретки – плевать, с кем драться, лишь бы повод был; то были не забитые городские психи. Местные дураки вполне могли набить морду.
Кравчук продолжал нюхать свой клочок простыни. Он не замечал, как в столовую вбежали обеспокоенные санитары. Он не замечал, как началась драка, а рядом с разбитой головой упал на кафель бурят Цыренов. Он ничего не замечал вплоть до того момента, как ему заломили руки и поволокли в палату. Тут он, на свою голову, взялся кричать и вырываться, боднул санитара лбом в нос, так что тот самый разносчик – Белянович, кажется – так саданул ему под ребра, что нормально вдохнуть Евгеша смог только минут через пять. Втолкнули головой вперед в «наблюдалку».
В палате Кравчуку вкололи седатив, примотали ремнями к сетчатой кровати и оставили пялиться в потолок – впрочем, как и всегда.
– Бушь яшчэ брыкаться, не? То-то же, мля! Охренели зусим, суки!
В коридоре завязалась новая драка, и санитар убежал прочь. Драгоценный клочок куда-то задевался в гуще драки. Кравчук остался в палате в компании с двумя дураками – вечно привязанным и оттого вечно смердящим стариком Тимохой, до полусмерти избившим свою бабку в приступе белой горячки, и тихим сумасшедшим по фамилии Быков, который считал себя реинкарнацией товарища Сталина. Кравчук ощутил эффект димедрола: по рту и горлу распространилось вяжущее, как от хурмы, онемение, потянуло в медикаментозный сон. Нет, не спать! Евгеша задергался в путах, но санитар свое дело знал – найтанул так, что на сантиметр не сдвинешься. Председатель завыл, забился затылком о спинку кровати, пуская меж зубов белую пену. От отчаяния хотелось помереть или, наоборот, убить – кипящая ярость перебила димедрольную негу, и в мутной голове родился план мести клятым санитарам. Глотку им вскрыть, сукам! Растоптать, башку разбить о подоконник!
– Ты не рыпайся, хлопчик, – ласково прошептал с соседней кровати старик Тимоха, – все одно ж тока хуже буде. Ща придуть ведь и яшчэ чаго в жопу вколют, покрепше.
– Да пошел ты-ы! – Кравчук вытянул вперед голову в попытке уцепиться зубами за ремень, но не смог дотянуться. – Слышь, Быков! Отвяжи меня!
Быков не отреагировал, молча отвернулся к стене. Дурака обижало, когда его звали Быковым, а не по партийной кличке – товарищем Сталиным.
– Су-уки-и! – завыл Кравчук в коридор, откуда доносились приглушенный мат и звуки борьбы – в диспансере начался настоящий бунт. – Я вам всем… Да я член партии, слышите! Эй, вы! Я на вас жалобу напишу, сволочи драные! В КГБ, в ЦК напишу! Слышите?..
– Слышу, слышу, Женечка, – раздался вкрадчивый бархатный голос, от звука которого Кравчук мгновенно угомонился и обмяк в своих путах, вспотевший от усилий. Он тяжело дышал, глядя на вошедшую в палату медсестру. – Я здесь, не волнуйся, родной!
Акулина как обычно была в белом халатике на размер меньше, обрисовывающем пышную грудь и тонкую талию. Двигалась она нарочито медленно, как
манекенщица, будто стремясь показать все свои прелести: точеные ножки в колготках, круглую попу и тонкую лебединую шейку; каждый раз, как она наклонялась, пуговицы на груди едва не лопались от натуги. По плечам рассыпались угольно-черные волосы – если б была блондинкой, подумал Кравчук, то вылитая Аллочка. Он облизнул онемевшие от инъекции губы, уставился на медсестру.– Акулина… Отвяжи меня, милая!
Она заливисто рассмеялась, как над смешной шуткой. Поставила на тумбочку поднос с препаратами и присела рядом, заботливо укрыла пациента одеялом. Тимоха внезапно захрапел, что трактор – уснул, старый. Быков тоже не подавал признаков жизни.
– Ну как я тебя отвяжу, дурачок, коль ты лечишься еще? Я тебе только душевно помочь могу, – она взяла с подноса стеклянный шприц, набрала прозрачной жидкости из ампулы и пощелкала ноготком. – Чтоб ты в себя пришел, домой к деткам вернулся здоровым. Меня вот учили – добрее к людям надо быть. Мы ведь все как? Каждый в своем аду варится.
– Да-да, верно говоришь! Это ад! Акулинка, ты тут одна нормальная, ей-богу! Ты чисто ангел, Акулина, чисто ангел… Отвяжи, дай я сбегу. Мне домой, к детям надо… Я тут… Я тут не могу уже, – он жалобно всхлипнул, наблюдая за шприцем в тонких пальцах медсестры. – И меня кололи уже сегодня! Не надо больше! Ну пожалуйста!
Задумчиво поглядев на Кравчука, девушка неожиданно отложила шприц.
– Знаешь, Женечка… – Она одна звала его Женей. – А ведь ты мне тоже помочь можешь. Если захочешь. А я тебе взамен помогу.
– Я?.. – растерянно пробормотал дурак. – Как?
– Поверь – можешь, Женечка. О, придумала! – Она улыбнулась, будто ее только сейчас озарило идеей. – Думается мне, твоя помощь платой и станет за свободу-волюшку. Ничего на свете просто так не бывает, сам знаешь.
– Плата? Ей-богу, Акулинка, проси, чего хочешь, я ж только тут дурак, а вообще я член партии. С писят третьего! Отвяжи, отпусти, мне домой надо! – Он вновь начал дергаться, рвать проклятые ремни, но сразу замер и обмяк, стоило Акулине ласково погладить его за ухом. Девушка соскользнула на пол, как кошка, положила голову ему на живот, посмотрела в глаза – пронизывающе да так пристально, что заворожила председателя. От ее прикосновений по телу пробежал ток. Он только сейчас заметил, что очи у нее синие и бездонные, как пучина морская, и столь же стылые: будто разбиваются где-то в Арктике вековечные льды, крошатся айсберги – такая сила сокрыта в ее взгляде. Мощь неумолимой стихии, воющей свирепой вьюги. Рокот падающей с гор лавины, сокрушающей все на своем пути.
– Не передумал еще? – каким-то глухим, не своим голосом вопросила медсестра. – Плата требуется – я предупредила. Согласен?
– Проси, чего хочешь… – прохрипел Кравчук, не в силах оторваться от гипнотизирующего взгляда. – Все отдам! Только освободи, отвяжи!
– Ну так согласен? – уточнила Акулина.
– Согласен-согласен! На все согласен!
– Тогда придется тебе, Женечка, сначала сказку выслушать.
– Какую такую сказку?
– Про лихого молодца, да про ведьму хромую, да про должок старый, – ее напевный голос, вновь ставший мурлычущим и ласковым, ручейком лился в уши, и Кравчук сам не заметил, как с края рта у него поползла струйка слюны. Не брезгуя, Акулина вытерла ее пальцем. Кравчук заметил, что безымянный палец у медсестры уже занят какой-то неприметной гайкой, подумал невзначай: «Эх, жаль, замужем». – Думается мне, интересная сказка выйдет. Готов слушать?
– Готов, ангел мой… – выдохнул председатель. – Готов!
Акулина деловито кивнула и зачем-то взяла с подноса железные щипцы. Улыбнулась дураку.
– Тогда слушай, милый. Попал как-то к одной деревенской знахарке мальчонка в ученики…
ХРЯСЬ!
Было то до войны еще. Жила в белорусской деревне, в доме на окраине, хромая старуха.
Звали бабку Купавой. Ее всякий знал и обращался за помощью – кому скотину подлечить, кому вещь пропавшую найти. Кликали ее кто знахаркой, кто знаткой или знатухой, а кто и ведьмой обзывался. Жила Купава в Задорье уж столько лет, что даже местные старики помнили ее дряхлой да хромой, покуда сами под стол пешком ходили. Любили ее не шибко, но уважали – без знатки в деревне никак.