Змея на груди
Шрифт:
Всеволод Вениаминович кивнул. Следователь выбрал одну и положил на стол перед ним. Тот бросил на нее короткий взгляд и отвернулся.
– Его тело сейчас находится в судебно-медицинском морге, но вы уже можете его забрать. Я распоряжусь, – Штыкин говорил спокойным, ровным голосом. То, что было для других горем, потрясением, событием, из ряда вон выходящим, для него было делом обыденным. – А сейчас я хотел бы повторить вам мой вопрос: в последнее время вы не замечали за своим сыном что-нибудь необычное?
Вольский с усилием повернул к ним свою голову и заставил
– Всеволод Вениаминович? Что с вами? Вам плохо? – спросил Василий Карлович, подавшись вперед, ближе к столу. Но Вольский неожиданно отклонился назад и закрыл лицо рукой, сдерживая выступившие на глазах слезы. Он замотал головой, поднял ладонь правой руки, а потом сжал ее в кулак. Так он просидел около минуты. Все молчали. Наконец Вольский отнял от лица руку и сверкнул черными как угли глазами. Лицо его было спокойным, почти беспристрастным, однако за этим спокойствием угадывалась мощная, едва контролируемая агрессия. Пульхерия почувствовала это, и ей стало не по себе.
– Всеволод Вениаминович, у нас есть сведения, что ваш сын оказался свидетелем какого-то преступления и боялся, что его обвинят в нем. Вы что-нибудь знаете об этом? – спросил Штыкин.
– Преступления? – изумленно переспросил Вольский. – Я ничего не слышал. Вернее, он мне ничего не рассказывал.
– Он чего-то боялся, пытался спрятаться…
– Спрятаться? От кого? – чувствовалось, что его изумление искреннее. – Думаю, что если бы он чего-то боялся, то первым делом пришел бы ко мне.
– Вы же сами только что сказали, что жили каждый своей жизнью, что ваш сын вел жизнь вполне самостоятельную, – напомнил ему Штыкин.
– Да, он самостоятельный, но он все же жил со мной под одной крышей и я содержал его. Поэтому самостоятельность и независимость его весьма условны. Он был самостоятелен ровно настолько, насколько позволял ему я, – жестко пояснил Вольский.
Пульхерия поежилась и подумала: «Не хотелось бы мне быть самостоятельной на территории этого человека», а вслух спросила:
– Какая же это, к черту, самостоятельность?
– Называйте это как хотите. Извините, но мне нужно идти к гостям. Если вы не возражаете… – Вольский встал. Лицо его словно окаменело, и огонь внутри глаз погас. Он даже вроде стал меньше ростом.
Штыкин и Ретивый тоже поднялись.
– Извините, последний вопрос можно? – спросил Василий Карлович.
Хозяин кивнул.
– Оксана Николаевна Шпак – это имя вам известно?
– Да, известно. Она была любовницей моего сына. Больше я ничего не могу вам сказать, – бесстрастно ответил Вольский.
– Что ж мы, пожалуй, пойдем. Простите, что принесли дурную весть. Думаю, что нам еще предстоит с вами встретиться… – сказал Штыкин.
– Найдите их, пожалуйста, – глухо попросил Всеволод Вениаминович, – повторяю, я назначу большое вознаграждение. Я очень хочу…
– Мы все этого
хотим, – ответил Василий Карлович.Когда спускались на лифте, все молчали. Оставшееся позади богатство и благополучие казались издевательством.
Возле машины Штыкин вдруг спросил с усмешкой, искривившей его губы:
– Как вам жизнь олигархов?
– При других обстоятельствах – замечательно, – ответила Пульхерия, – но моя маленькая квартирка мне милее. Если жизнь нас чему-то и учит – это тому, что пресловутые границы добра и зла познаются в сравнении.
– Если хотите, мы довезем вас до дома, – любезно предложил Василий Карлович.
– Спасибо, но мне хочется прогуляться пешком, – отказалась она.
– На улице дождь, – удивился Штыкин.
– Разве это дождь? – улыбка слегка тронула ее губы. – Так, слегка моросит…
Глава тринадцатая
Безрассудство сопутствует нам всю жизнь; если кто-нибудь и кажется нам мудрым, то это значит лишь, что его безрассудства соответствуют его возрасту и положению.
Как только милицейская «Волга» скрылась за поворотом, Пульхерия вернулась в здание.
– Извините, я забыла там свою сумочку, – жалобным голосом сказала она охраннику и скорчила уморительную рожицу. Охранник махнул рукой, и она быстрым шагом направилась к лифту.
Дверь ей открыл сам хозяин.
– Я был уверен, что вы вернетесь, – безучастно произнес Всеволод Вениаминович, и пригласил ее пройти в кабинет.
Закрыв плотно дверь, он вернулся за свой письменный стол.
– Что вас интересует? Извините, забыл ваше имя…
– Пульхерия Афанасьевна, – подсказала она.
Его левая бровь вновь удивленно взметнулась вверх, но, как и в первый раз, он ничего не сказал. «Боится показаться банальным, поэтому не высказывает удивление по поводу моего экзотического имени», – подумала она.
– Итак, я вас слушаю, уважаемая Пульхерия Афанасьевна.
Вольский сложил руки домиком и плотно сжал губы.
– Это я вас слушаю, Всеволод Вениаминович, – усмехнулась она. – Два человека мертвы. Не слишком ли большая плата за молчание.
– Вы хотите, чтобы я вам исповедался? – с иронией спросил он.
– Нет, просто скажите мне правду.
– А что изменится? Мой сын мертв.
– Кого вы защищаете? Убийц?
Вольский молча рассматривал свои руки и о чем-то думал. Пульхерия терпеливо ждала. Прежде чем упасть, плод должен созреть.
Наконец огромный мужчина за столом принял решение. Он отклонился назад, открыл ящик стола, поискал внутри и вытащил письмо. Передавая его через стол, он приостановился, его черные глаза уставились на Пульхерию.
– Вы уверены, что это мой сын?
– Абсолютно.
Вольский со злостью швырнул письмо.
– Это они его убили! Сволочи! У меня и в мыслях не было доносить на них в милицию. Это было мое частное дело. Теперь, конечно, все бессмысленно.
Пуля протянула руку за письмом. Аккуратно набранный на компьютере и распечатанный на лазерном принтере текст гласил: