Змей книги бытия
Шрифт:
Но гипнотизер мог бы предвидеть эту невероятную случайность. Даже удивительно, что столь решительный преступник не принял мер предосторожности и не внушил немедленное самоубийство фактическому исполнителю деяния [517] . Любой человек сказал бы: «Он убил из мести и покончил с собой из-за угрызений совести».
Даже допуская, что подобный мерзавец «поскупился» бы на два трупа вместо одного — но разве этот человек отступил бы перед еще одним злодеянием? — он, по крайней мере, мог бы внушить своей сомнамбуле, чтобы она не сохраняла никаких воспоминаний в своих последующих загипнотизированных состояниях, и даже убедить ее в том, что ее больше никогда нельзя будет усыпить.
517
Пусть нас не обвиняют в неблагоразумии и легкомыслии, под тем предлогом, что мы показываем, как подлинный виновник мог бы помешать судебному преследованию и даже навсегда обеспечить себе безнаказанность с помощью нового преступления. Мы, несомненно, совершили бы непростительную ошибку, использовав подобным образом теорию внушения, если бы она не стала общим местом, даже среди невежд. Слава Богу, на нашей совести не лежит вины в том, что мы бросили это грозное оружие в руки
Все внушения, сделанные чувствительному пациенту, сбываются с математической точностью. Даже проистекая из различных источников, они соединяются и сцепляются между собой с неумолимой логикой. Душа сомнамбулы — мягкий воск, затвердевающий под пальцами месильщика; главное для магнетизера — первым приступить к лепке [518] . Следующий эксперимент, в достоверности которого я ручаюсь, служит неопровержимым доказательством этого.
Один молодой доктор из числа моих друзей, не усыпляя мадемуазель Б…, внушением сократил ей мышцы ладони. Я тотчас же попытался вступить с ней в довольно близкий контакт, чтобы вернуть эту судорожно сжатую ладонь в ее нормальное состояние, но тщетно. Пассы, дыхание, внушения, приказания, сформулированные на все лады — напрасный труд!
518
Считалось, что абсолютный характер теории внушения можно опровергнуть, настаивая на чудесном и порой непреодолимом сопротивлении, которое оказывает аморальным и преступным внушениям честная совесть, с детства приученная к Добру. Это возражение легко снять. Что такое в действительности образование (эта нравственная «ортопедия»), если не целая система предшествующих внушений, не только терпеливо накладываемых друг на друга, но и искусно скрепляемых?.. Эту систему необходимо упразднить в первую очередь, прежде чем стремиться заменить ее набором противоположных внушений. Одним словом, если вернуться к нашему первому сравнению, в случае с такими натурами подстрекатель ко Злу не первым приступил к лепке:воск уже затвердел под пальцами других людей.
Выбившись из сил, я сказал девушке: «Усните!» Она стоя, на месте, уснула. Я старательно убеждал себя в том, что весь ее организм находится в моей власти — кроме судорожно сжатой ладони, которая упорно мне сопротивлялась! Меня осенила мысль: «Я разрываю, — воскликнул я, — всякую связь и всякие отношения между доктором и вами!» Тщетно; судорога не поддавалась этим усилиям. С опозданием убедившись в своей беспомощности, я, наконец, разбудил мадемуазель Б…, и доктор подошел к ней, чтобы разрушить первое внушение. Они оба остолбенели: я разорвал всякую суггестивную связь между ними, так что и он, в свою очередь, потерпел неудачу. Далее следует любопытный момент, довольно новый, как я полагаю, для этого эксперимента: мне пришлось вновь усыпить мадемуазель Б… и восстановить связь между нею и моим другом, чтобы он смог, наконец, расслабить эту упрямую ладонь.
Когда мы задумываемся об относительном всемогуществе, которое, благодаря Месмеру, может обрести первый встречный над некоторыми пассивными или боязливыми натурами, мы порой испытываем искушение высказать суровое суждение об этом человеке, граничащее с несправедливостью. Говорят о скверном подарке, преподнесенном человечеству этим знаменитым медиком, легкомысленным вульгаризатором науки, которой следовало бы заниматься так, как некогда занимались ею жрецы, и которой религиозная древность обучала, к тому же, своих адептов в крипте мистерий, в тени алтаря, где боги проявляли свое действительное присутствие , Шехина, в самом средоточии Сияющего света , Айн-Соф-Аор. В эту сакральную атмосферу никогда не проникал дракон низшего Астрала. Там были неведомы миражи иллюзорного , Асия — и даже снаружи святилища алчные ларвы убегали в испуге при виде тех, кто хотя бы раз пересек учетверенный мистический круг Завета. Последние несли знак на своем челе; их духовно возродило крещение огненным принципом. С тех пор они могли уйти, покинуть Мемфис или Фивы и вернуться к себе на родину… Врачеватели душ и целители тел, они чувствовали, что им поручено Свыше распространять в мире непосвященных вечно чистое и благотворное излучение этого пламени, чей охранительный очаг незримо теплился в глубине скинии.
Увы, сегодня вездесущая астральная ложь обволакивает нас в своем бурном потоке; кадуцей Гермеса и Эскулапа превращается в руках злых людей в истребляющий меч, если только он не становится палочкой самой низменной и мерзостной гоэтии. О, чудодейственная палочка! Поднявшие тебя ученые неловко обращаются с тобой и доходят даже до отрицания твоего существования, пока ты еще сияешь в их руках…
Это потрясающее могущество, которое некогда становилось уделом высших посвященных, после того как они — глубоко признательные и возвышенные даже в своем унижении — зажигали атанор в тайных лабораториях алхимиков-розенкрейцеров средневековья и Возрождения (Иехиилов, Авраамов-иудеев, Парацельсов, Фладдов и Ван Гельмонгов), было полностью обесчещено при посредничестве Месмера, вульгаризатора, отдавшего его в невежественные, неумелые и извращенные руки.
Был ли Месмер интуитивным первооткрывателем или посвященным — вот в чем вопрос. В первом случае, даже несмотря на недочеты и неувязки его системы, он был замечательным изобретателем, и, по справедливости, на него нельзя возлагать ответственность за те злоупотребления, к которым должно было привести его открытие. При другом предположении он был великим преступником, предателем и осквернителем.
Для того чтобы Магнетизм был благотворным, он должен был оставаться скрытым. Но в нынешнем положении нам отступать некуда: возможно, было бы лучше, если бы посвятители вообще не предпринимали подобного разглашения; но, в конечном счете, они сказали либо слишком много, либо слишком мало: пусть же они говорят, раз уж не сумели смолчать.
Если Магнетизм в настоящее время не будет обнародован в своем подлинном свете, он неизбежно вызовет страшный кризис в нравственной сфере: если вечная проблема свободной воли разрешится отрицательно, то мы увидим, как душевный компас начнет резко колебаться и утратит свою нормальную ориентировку. Наконец — предзнаменование больших космических катаклизмов — понятия Зла и Добра вновь будут смешаны.
Этой крайней опасности можно было избежать, по примеру фиванских и элевсинских иерофантов предназначая подобное
могущество только для адептов иерархического учения, с гарантией посвящения. Но уместно ли теперь на этом настаивать? Зачем упрекать в свершившихся фактах? Лучше сказать пару слов о современных теоретиках Магнетизма и их попытке, конечно же, благородной, спасти его от позора шарлатанского использования, приравняв к другим наукам.Честь и хвала Делезам, Пюисегюрам и Дюпоте, любившим Магнетизм такой возвышенной любовью и стремившимся постичь его сущность! Хотя они и не добились полного успеха, их настойчивая проницательность, пытаясь разгадать великие законы природы, по крайней мере, получила в качестве награды твердую веру в то, что эти законы существуют. Эти непосвященные интуитивно почувствовали некоторые отражения истины-синтеза.
Честь и хвала даже магнетизерам-психологам из школы Брейда! Если, неспособные постичь природу великого агента и таинственные законы, управляющие астральными приливами, они вздумали всё это просто отрицать, то, по крайней мере, они построили очень поверхностную, но необычайно строгую теорию, дающую точный отчет о феноменальной видимости. Внушение— отличный способ группирования и классификации фактов, не более, но и не менее.
Наиболее распространенная на сегодняшний день доктрина a prioriотвергает гипотезу флюида, инстинктивно и, можно сказать, почти слепо поддерживаемую эмпирическими учениками Месмера и многословными теоретиками его школы. На эту догму наложен запрет Университета, и ни для кого не секрет, что его профессора обладают монополией на моду [519] .
Кроме того, следует проводить различия в самом лагере Брейдистов. Парижских гипнографов, возможно, не стоит приводить в качестве образца.
519
Я отдал справедливость теории Внушения,которую Брейдисты разработали или же сфабриковали; теперь я хочу сказать пару слов об этих университетских преподавателях.
С тех пор как господа с Медицинского факультета, бесцеремонно обосновавшись в «доме» Месмера, имели бестактность приклеить ярлык «шарлатан» к имени новатора, чье научное наследие они раскрадывали (и, вдобавок к этому, искажали), вопрос о флюидестал для них, несомненно, из ненависти к учителю, камнем преткновения всех гипнографов. Если вы пожимаете плечами при одном только слове «флюид»,значит, вы человек серьезный, славный молодой человек, физиолог будущего; вы dignus intrare,и вас сразу же наградят академическим дипломом гипнотизера…·,но если вы осмелитесь верить во флюид,то прослывете отъявленным фигляром, паяцем, наглецом и так далее. Эти ругательства служат синонимом «апостола» магнетизма.
Однако нужно во всем разобраться. Брейдисты заявляют, что внушение передается без посредника; что его механизм — чисто внутренний феномен, при отсутствии всякого агента, внешнего по отношению к пациенту. Я же, вместе со всеми оккультистами, верю в формирующий медиатор, передающий в материальные органы приказания воли; в «Пороге Тайны» я описал этот Агент, превращающий произвольную мысль в совершившееся действие, этот повсюду скрытый субстрат всякой феноменальной реальности. Я считаю, что звук, тепло, свет, электричество — эти nescio quid,которые старые физики называли невесомыми флюидами, — проявленные модальности указанного агента, служащего их соотношением и абсолютным синтезом. Я приведу доказательство того, что я утверждаю, в своем « Ключе к Черной магии».
Ядобавил бы к этому, что, поскольку сама идея для меня дороже слов, я не возражаю против того, чтобы переименовать флюид, как уже переименовали Магнетизм.Нужно быть более покладистым… Поэтому я предлагаю отказаться от самого слова«флюид», если оно и вправду обладает волшебным свойством приводить в бешенство непримиримых защитников гипнотизма.
Dignus est intrare (in nostro doctor corpore)— «Достоин вступить (в нашу ученую корпорацию)» (лат.). Цитата из Мольера. Представляет собой ответ хора медиков, аптекарей и др. ученых мужей в бурлескной сцене в « Мнимом больном». (Прим. перев.)
В частности, члены школы Сальпетриер — во главе с г-ном Шарко — по правде говоря, наделали много шума: мы увидим, что я говорю как в прямом, так и в переносном смысле. Название «амфитеатр», которым они именуют арену своих подвигов, слишком уж красноречиво. Они заботятся о мизансценахс поистине отеческим вниманием [520] : у них не вызывает отвращения всевозможная показная бутафория; им не чужд ни один оркестровый аккомпанемент— ни тамтамы и китайские гонги, которые они не щадят во время своих экспериментов, ни самая хвалебная и шумная реклама, с которой соглашается огромное большинство из них, если только не сказать, что она поощряется ими всеми.
520
Не являются ли они «духовными отцами» официального сомнамбулизма — приемного дитяти, которого они имели честь переименовать, заменив лестным именем Гипнотизма нелепое название Животный магнетизм?
Вместе с тем они почти не занимаются делом. Они не только ничего не открыли, но и боятся одобрить и утвердить, даже под новым названием, самые бесспорные принципы, ясно сформулированные профессорами из Нанси. Эта Школа Нанси менее шумлива, менее театральна, но более добросовестна и одновременно смела, достойна уважения во всех отношениях; враждебна любому употреблению гонгов и камертонов, барабанов и тамтамов; заботящаяся, прежде всего, об истине и пользе: рациональной индукции в теории и экспериментальной терапии на практике. Эти ученые и скромные доктора, Льебо, Бернхеймы, Бони и Льежуа проверили, уточнили, расширили и закрепили прекрасную теорию внушения, которую смутно предвидел аббат Фариа, а англичанин Брейд должен был впервые свести к научной формуле. С точки зрения совершенства, до которого довели ее профессора из Нанси, это гибкая чудесная теория, дающая отчет о повседневных, привычных феноменах с прямо-таки математической строгостью; не доходящая (как мы уже отмечали) до сверхфизических законов магнетизма, но неуязвимая в своем видимом механизме в сфере строгого позитивизма и экспериментального реализма, восполняющая ясностью недостаток глубины.