Жрец двух богинь
Шрифт:
Само собой, радоваться новостям в одно лицо Верховная сочла слишком эгоистичным, поэтому попросила Амату показать то же самое и Янинке. Когда Рыжая присоединилась к их теплой компании и начала тихонько хихикать, вдруг поняла, что счастлива. А еще через половину риски, прослушав пересказ беседы между принцем Дареном и принцессой Лаудой еще раз, пришла у выводу, что раздражение девушкой, забравшей у них Бергена аж на две весны, куда-то исчезло. Уступив место уважению!
В общем, выбираясь из кареты перед парадной лестницей городского особняка рода Лауш, она пребывала под таким сильным впечатлением от поведения ее высочества, что отреагировала на сальную шуточку брата намного резче, чем хотелось бы. Но, услышав в сознании довольный смешок Милосердной,
— Да не трясись ты так! Это проклятие временное, рассеется к завтрашнему утру, и ты снова сможешь пользоваться своим грязным языком по назначению. Если, конечно, не разозлишь меня снова.
— Слушай, Гиса, а может, ему понравилось то, прошлое, но он стесняется попросить тебя его вернуть?! — сделав круглые глаза, громким шепотом спросила Рыжая.
Сообразив, о каком проклятии идет речь, Юбер побагровел, шарахнулся подальше от сестры и опрокинулся навзничь — золотая шпора, украшавшая правый кожаный сапог, зацепилась за ботинок Томаша, стоявшего за правым плечом старшего брата, и помешала сделать шаг назад.
— Дамы, вы настолько умопомрачительно красивы, что не каждый мужчина удерживается на ногах! — раздалось откуда-то слева, и Верховная, величественно повернув голову на голос, уперлась взглядом в смеющиеся глаза Гийора Тамма и не удержалась от ответной шутки:
— Привет, Ги! А ты, как я посмотрю, удержался?
— Я впечатлился намного сильнее, чем твой родственник, поэтому упал первым! Просто успел перекатиться через спину и встать.
— Ну, ты и льсте-е-ец! — выдохнула жрица, посмотрела на младшего брата, до сих пор не догадавшегося хоть как-то сгладить неловкость, и решила очередной раз наплевать на этикет: — Ги, ты не проводишь нас с Яниной в зал для приемов?
Тамм проводил. С радостью. А по дороге был вынужден каяться в своих прегрешениях — признался, что приехал к Лаушам за четверть мерного кольца до начала приема, дабы встретить Наргису еще во дворе, что каждое утро разлуки встречал с мыслью «А не наведаться ли мне в монастырь Аматы Милосердной» и что с огромным трудом находил в себе силы не отрывать любимую подругу от и без того нелегкого Служения. При этом тоненькую границу между легким, ни к чему не обязывающим флиртом и ухаживаниями так ни разу и не переступил — если шутил, то очень предупредительно и тонко, двигаясь в перекрестии взглядов гостей, вел себя безукоризненно, и даже смотрел на Гису без тени интереса во взгляде!
Тем не менее, пробуждать Искру и заглядывать в душу этого мужчины Верховная все равно побаивалась. Поэтому, оказавшись перед возвышением, на котором восседали ее родители, искренне поблагодарила друга детства за сопровождение, дала понять, что с радостью продолжит общение после того, как поздоровается с отцом и матерью, и не некоторое время забыла о его существовании.
Реверанс перед отцом? Ха! Она ограничилась коротеньким кивком, демонстрирующим приветствие старшей по статусу младшему. Обошлась и без слов приветствия — перевела взгляд на мать, за один-единственный миг оценила все изменения в ее внешности и очередной раз задохнулась от чувства вины.
«Дуреха!» — тут же отозвалась богиня. — «ТЕБЯ она любит больше жизни. И это оправдывает… многое!»
«Да, любит…» — не смогла не согласиться жрица и невольно сжала кулаки. — «Но грязи в ней оказалось куда больше, чем я могла себе представить!»
«Так и есть. Но я — богиня милосердия, а не справедливости, и имела полное право омолодить мать любимой Верховной жрицы! В общем, выброси из головы всю эту чушь и сделай или скажи хоть что-нибудь — пауза непозволительно затянулась!»
Да, с паузой получилось не ахти — свет таммисского общества, во все глаза наблюдавший за встречей «деревенской выскочки» с «оскорбленным ею отцом», начал радостно перешептываться. Поэтому Гиса последовала совету высокой госпожи, поднялась на возвышение, возложила правую ладонь на предплечье матери и призвала Искру. А когда убедилась, что за те несколько дней, которые прошли с момента завершения
процедуры продления жизни, состояние родительницы стало только лучше, заставила себя улыбнуться:— Ощущаешься весен на двадцать пять! И будешь молодеть еще дней семь-восемь, пока не станешь выглядеть на этот же возраст.
— Дочка, да куда мне еще мо— … — начала, было, женщина, смахнув с уголков глаз непрошенные слезинки, но была бесцеремонно перебита супругом:
— Жди меня завтра ближе к полудню!
Гиса изумленно посмотрела на отца, увидела в его глазах так хорошо знакомые самодовольство напополам с ослиным упрямством, и расплылась в ледяной улыбке:
— Приезжай, я буду ждать! Только не забудь передать все дела кому-нибудь из своих ублюдочных отпрысков…
— Не понял?!
— А что тут непонятного? Маме я воздала любовью за любовь. А чем и за что я воздам тебе, догадываешься?
— Какая же ты с-сука!!!
— Как это «какая»? Расчетливая! — ухмыльнулась она, дотронулась до руки отца и довольно оскалилась: — Омолодила мать, прекрасно зная, что такой соблазн, как возможность получить вторую молодость, лишит тебя остатков здравомыслия и заставит приехать в Таммис! И в результате этого простенького шага я смогла одарить тебя проклятием с говорящим названием «Лестница к Последнему Пределу». Не слышал? Зря: каждый раз, когда кто-то из вас, Лаушей, рискнет поднять руку на эту несчастную женщину, оно будет забирать у всех вас по одной весне жизни и передавать ей. На сколько ступенек хватит тебя, представляешь?!
Мужчина начал задыхаться от гнева и стиснул пальцами подлокотники:
— А ты что, не Лауш?!
— Нет, я Берген! Чем безумно горжусь. Кстати, снять это проклятие не сможет никто, кроме моей высокой госпожи. А она потребует возложить руки на алтарь. Рискнешь попробовать?
— С-сука, сука, сука!!!
— Я тоже была рада тебя видеть! А теперь, пожалуй, пройдусь и пообщаюсь с гостями. Счастливо оставаться…
…Как и в прошлое посещение родительского дома, общение с гостями свелось к демонстрации отношения монастыря Милосердной к тому или иному роду и беседам с Гийором Таммом. Правда, первых было значительно больше, ведь шаномайнское дворянство, взбудораженное слухами о невероятном омоложении Элизы Лауш, жаждало лично пообщаться с той, кто одарил ее таким счастьем. Ну и, само собой, заодно прощупать, нет ли возможности получить то же самое лично для себя.
Почему «невероятном»? Да потому, что при всем своем милосердии Амата продлевала жизнь только в Дни Прощения Прегрешений и только тем, кто возлагал руки на ее алтарь и признавался достойным. Но даже эти счастливчики отходили от божественного суда чуть ли не по месяцу. А «эта деревня», воспользовавшись помощью дочери, заявилась в монастырь в самый обычный день, сразу же оказалась у алтаря и оклемалась от Суда богини за каких-то два дня!
Конечно же, денег Наргисе не предлагали. Коней, поместий и титулов тоже. Но намекать — намекали. На благодарности, не знающие границ, на помощь во всем, что можно и нельзя, на благосклонность сильных мира сего и так далее. А когда не находили понимания, расстраивались, злились и даже загорались ненавистью. Только без толку — договорив с очередным страждущим вечной молодости, Верховная жрица Аматы забывала о его существовании и продолжала неспешное движение по залу для приемов. Изредка улыбаясь тем, кого не презирала, и перебрасываясь парой-тройкой фраз с Таммом, обретающимся неподалеку.
Когда заиграла музыка, и церемониймейстер пригласил собравшихся в бальный зал, последовала за ними. И, заняв чем-то понравившееся место рядом с одним из альковов, заболталась с Янинкой. Первые два приглашения на танец отвергла, просто выгнув бровь. А с третьим желающим пришлось объясняться:
— Молодой человек, у вас какие-то проблемы со зрением? То, что вам кажется платьем, называется церемониальным жреческим балахоном и является символом моего статуса!
Мужчина весен двадцати трех-двадцати пяти, с хорошо развитой мечевой рукой и холодным взглядом, ее не услышал: