Жнецы Страданий
Шрифт:
— А на душе было тяжко…
— Глава Клесха и Майрико отослал, — наконец, промолвила крефф. — Одного на пару с выучеником оборотней гонять, другую детей от черной лихорадки лечить. Боюсь как бы, пока их нет, не случилось чего.
— Ну, дуреху-то эту — за дело. Почитай, только из-за ее глупости угробили девку, — протянула старуха. — Но вот, почто наставника магов боевых убирать из Цитадели? Нэд давно умом скуден стал, никак властью не натешится. Уж пора бы ему забыть ту выходку Клесха, а он все помнит и, знай себе, парня по любой провинности, как щенка, за ворота выкидывает. Довыкидывается,
— Не любовники мы, в прошлом все, — досадливо поморщилась некромантка.
— То-то я погляжу, вы друг с дружки глаз не сводите, — махнула рукой бабка. — Может, в телах жар и остыл, а души-то горят еще.
— Да не об этом же я тебе толкую! — Бьерга даже топнула всердцах и принялась раскуривать трубку. — Боюсь как бы, пока Клесха нет, с девкой его что не случилось.
— Да чего с ней случится? — махнула рукой Нурлиса. — Откормили кобылищу. Нет, даже не надейся, эта с Башни не шагнет.
— Крефф некромантов горько усмехнулась:
— Не шагнет. Порода не та. Они ведь схоронили лекарку-то. Упокоили прошлой ночью. Не побоялись гнева Нэда. Он запретил по обряду ее упокоить, велел в мертвецкую на выучку отдать.
— Старуха покачала головой:
— О-хо-хо… И впрямь Глава умом скорбен стал. Он что, забыл, кто девка была? От лютости совсем голову потерял? Беду накликать хотел? Иди, иди, глаза-то ему раскрой! Совсем уж очумел на старости лет.
— И Нурлиса принялась выпихивать Бергу из душной коморки.
— Не слышит он меня! — вцепилась в собеседницу колдунья, и столько было в ее голосе отчаяния, а в глазах мольбы, что она стала похожа на раненую птицу, которой жестокие дети перебили крылья.
— Бьюсь, да бестолку все. И Майрико нельзя было отсылать, лекарей учить надо, а сейчас обозы пойдут с хворыми, Русте с Ихтором не разорваться — у них молодняк. Старики, что Койри, что Ильд, что Рэм, что другой кто, уже не так оборотисты. Они и на совете больше помалкивают, перегорело в них все. Оттого и выучеников им более не дают.
— Эх, — бабка всердцах махнула рукой, — окаянные! Одна маета от вас. Вот она — власть — голову-то как кружит, разум как туманит. А? Вы-то, креффы простые, едва не Богами себя возомнили, а про него что говорить? Не был Нэд таким, я ж помню!
— О да… Нурлиса умела ударить, чтобы побольнее. Бьерга опустила глаза и глухо сказала:
— И я другим его знала, — в голосе женщины сквозила затаенная нежность.
Нурлиса покачала головой. Еще у двоих судьба не сложилась, как не складывалась ни у кого в Цитадели. Даже если зарождалась в здешних стенах любовь, то вырывали ее безжалостно, с корнем, как сорняк. Прижигая сердца болью, как каленым железом. Вот только шрамы всю жизнь ныли…
— Нурлиса, а сколько тебе лет? — вдруг вскинулась Бьерга. — Вот как себя помню, ты при крепости живешь. Да и, какой была, такой и осталась — старой и сварливой.
Некромантка задумчиво посасывала чубук трубки и смотрела на собеседницу.
— Тьфу, дурища, — проскрипела бабка. — Когда ты соплюхой сюда попала, мне лет было как тебе сейчас! У молодых глаза по-другому видят, в пятнадцать-то лет баба
сорокалетняя старухой глубокой кажется. К чему тебе года мои? Свои считай.— Да так… подумалось вдруг, что ты всегда тут была, как колодец во дворе. Или как стены… Ходишь, брешешь на всех. Поди даже Рэм не помнит тебя молодой…
— Рэм? Этот старый козел и вчерашний день не помнит, не то что меня! — Нурлиса усмехнулась, являя пеньки гнилых зубов. — Да только не о том ты заботишься, труповодка. Думай, как мужику своему разум вправить. Прокидается он креффами, помяни мое слово, прокидается. И с выучениками перестантье лютовать. Вон сегодня опять парня секли. Вы что думаете, через боль наука лучше вразумляется?
Бьерга задумалась, а бабка не унималась:
— Пороли вас тоже, но ныне страшная жестокость в этих стенах воцарилась. Совсем все людское в детях убиваете. Почто?
— Раньше и времена другие были, — некромантка тяжко вздохнула. — И Ходящие не так лютовали.
— А кто в виноват в том, что распоясались они? — сощурилась старуха.
— Тихо ты, за такие слова не то, что языка, головы лишится можно, — осадила старую Бьерга. — Зря я к тебе пришла, утешиться хотела, да не умеешь ты утешать.
— Дак я тебя и не звала, кровососка, — вспыхнула Нурлиса. — Я еще в прошлый раз сказала: муторно мне от тебя. Нет же, приперлась, давай пытать, сколько лет мне да чего тебе делать. Иди давай отсюда, пока дурак твой еще какой глупости не наделал, а то оглянуться не успеешь, как всю мертвецкую выучениками завалите.
Бьерга негромко выругалась, помянув злым словом мать старухи и пошла прочь. В спину ей донеслось:
— За девкой Клесховой присмотрю. Ты за парнем гляди, он по краю ходит, или примет ремесло и для мира умрет, или отторгнет. Никакими плетями тогда Донатос его ни в мертвецкую, ни на погост не загонит.
Крефф некромантов кивнула и вышла, очередной раз зарекаясь приходить в царство сварливой бабки.
— Лесанка! — подземелье озарилось ярким светом факела и где-то в соседнем куту раздалось злобное рычание. — Выходи!
Решетка заскрежетала, когда Вьюд потянул ее на себя.
Лесана зажмурилась, потому что после долгого сидения впотьмах, сияние огня казалось нестерпимым.
— Дарен вступился за тебя перед Главой, — говорил Вьюд, поспешно прибирая послуживший узнице войлок. — Говорит, мол, чего с девки-дуры взять, свое уже получила, несколько дней квасилась, пора и честь знать, а то, мол, все делом заняты, одна она бока отлеживает. Так что Нэд тебя на уборку мертвецких и покойницких благословил. Говорит, четыре седмицы тебе там полы драить. Да идем, холодно тут, страсть!
Оба заторопились к выходу. Девушка следом за провожатым брела из каземата, в котором с головы до ног провоняла сыростью и мышами, и думала о том, какое это блаженство — размять затекшие ноги и вот-вот помыться…
По счастью на дворе уже царила ночь. Яркого зимнего дня недавняя узница просто бы не выдержала, глаза б вытекли. А воздух! Какой здесь был воздух! И в нем — свежем, морозном и стылом — после затхлой вони каземата можно было утонуть, захлебываясь.
— Ты иди. Я — в мыльню, — пробормотала Лесана.