Чтение онлайн

Шаги во дворе.

Он был здесь, стоял в дверном проеме и бесстрастно смотрел на нее.

— Ты хотела видеть меня, — сказал он. — Я не могу оставаться здесь долго. Это слишком опасно.

Она поднесла руку к горлу. Она не могла найти слов.

Выглядел он великолепно: под генеральским плащом тяжелой багряной шерсти скрывался панцирь из позолоченной кожи с застежками из бронзы. Сапоги были отделаны серебром. Она представила его скачущим на коне во главе легиона. Высокий, прямой, пугающе сдержанный.

После первого долгого взгляда

Он направился к столу у жаровни, и она увидела, что его хромота усилилась за эти годы. Она следила, как он наливает вино в бронзовые кубки, как разбавляет его горячей водой из кувшина, как ставит ее кубок на стол, избегая смотреть на нее.

«Он даже не желает прикоснуться ко мне», — подумала она. Ее сердце сжалось. Она держала кубок обеими руками и хмурилась.

— Твои дети, — сказал он наконец, — они с тобой?

Она подняла кубок и сделала большой глоток. Это было хорошее вино. После кислой поски оно имело вкус амброзии. Она чувствовала, как тепло разливается внутри.

— Близнецы — в поместье моего брата, — сказала она. — Со мной только мой старший.

Он кивнул.

— Это хорошо. Тяжелая была прогулка.

— Гай…

— Тебе надо окольными путями пробираться к Путеоли, — сказал он, по-прежнему не глядя на нее. — К Сполетуму не приближайся. Там собираются наши силы для последнего удара. Как доберешься до Путеоли, плыви кораблем в Коринф. Оттуда — перешеек…

Она осторожно поставила кубок, гадая, как начать.

— …и другим кораблем плыви до Афин. Но помни: не пытайся обогнуть перешеек морем. В это время у Пелопоннеса самые сильные штормы. И езжай в Афины, не в Александрию и не в Эфес…

Он осушил свой кубок и, поставив его, вытер рот ладонью.

— Я отдам тебе своего раба, Фенио. Он будет следить, чтобы ты четко все выполнила. Он присмотрит за тобой. — Он помолчал. — Мой отец дал мне его, когда я был мальчиком. Можешь ему полностью доверять. Он тебя не оставит.

Долгие годы назад, когда она лежала в его объятиях, он рассказывал ей о шутках, которые он обычно разыгрывал с Фенио, когда ему было десять. Он думает, она об этом забыла?

— Ты не можешь отдать мне Фенио, — сказала она. — Он — твой…

— Не беспокойся, мне… — Он оборвал себя.

Она знала, что он собирался сказать: «Раб мне больше не понадобится. Там, куда я собираюсь». Она не могла больше этого выносить.

— Гай, я не дам тебе этого сделать!

Он кинул на нее взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что должно с тобой случиться. Я знаю, что ты собираешься сделать.

Его лицо стало жестче.

— Кто тебе сказал? Кто?

— Это неважно.

— Этот проклятый критянин! Я ведь строго запретил ему что-либо говорить!

Она заламывала руки:

— Я такая дура. Я не думала… Ты должен мне поверить. Мне казалось, что с твоим-то званием тебе не грозит… Какая же я была дура!

Он неловко ждал,

— Извини, — прошептала она. — Это все вино. Я к нему не привыкла.

Она подошла к столу, сделала еще глоток и поставила кубок на место. Потом сказала:

— Мне надо, чтобы ты кое-что знал.

— Я не желаю…

— Мне надо, чтобы ты знал, — отчаянно повторила она, — что я никогда не любила ни одного мужчину, кроме тебя. Я никогда не переставала любить тебя, Гай. Это правда.

Он выглядел ошеломленным. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом снова закрыл его. Наконец он произнес:

— Не знал…

Она подошла к нему и взяла его за руки. Они были грубыми, загорелыми и покрытыми шрамами — руки солдата. «Красивые», — подумала она.

— Прекрасно, теперь знаешь.

Его руки сжали ее.

— Тацита… Ты не изменилась.

— Ты тоже.

Так они стояли долго. Потом он развернул ее и крепко прижал к себе. Она положила руки ему на плечи и закрыла глаза, ощущая тепло — его тепло — вокруг себя. До нее долетел слабый запах винного осадка, который он использовал для своих чернил. В одно мгновение она вернулась в гробницу в Порта Капена. Она не могла этого вынести.

— Это несправедливо, — отрывисто сказала она, — мы должны быть счастливы.

— Нет, Тацита, — прошептал он в ее волосы. — Не в этой жизни.

— А ты думаешь, есть другая?

— О да.

— Звучит по-критски.

— Ты обычно поддразнивала меня, называя крестьянином. Помнишь?

— Нет.

Он взял ее лицо в ладони и заглянул в глаза. Его собственные глаза были такими же светлыми и яркими, какими она их помнила всегда, и трудно было выносить их взгляд долго.

Он сказал:

— Мне понадобились годы, чтобы понять: то, что я чувствовал к тебе — то, что я чувствую сейчас, — это и есть то доказательство, в котором я всегда нуждался.

Снаружи упала сосулька. Они оба вздрогнули.

— У нас мало времени, — сказал он. — Скоро проснутся остальные.

Она почувствовала нарастающую волну паники при мысли о том, чтобы его оставить. Ей надо было еще многое сказать ему, а она только начала. Если их прервут, как она это вынесет?

Она снова положила руки ему на плечи.

— Гай, есть еще одна вещь, которую я должна тебе сказать. Ты должен понять, почему я оставила тебя.

К ее тревоге, он покачал головой.

— Я не желаю знать. Это больше неважно, это…

— Это важно, — настаивала она, — я пыталась сказать тебе раньше, но…

— Я знаю, я отослал назад твое письмо. Прости. Это было неправильно.

Она отмахнулась.

— Я не могу не сказать тебе, Кассий. Другой возможности у нас не будет, а ты… ты должен знать. Не ради меня, ради себя…

Он озадаченно наблюдал, как она подошла к двери и тихо позвала Фенио. Через несколько секунд раб явился, мягко подталкивая впереди себя мальчика. Потом старый критянин ушел нести дежурство на улице.