Чтение онлайн

– Да нет, что вы, тетушка! – говорил Станкевич, стоя вечером в дверях своей комнаты со свечой в руке. – Как же можно еще и ужинать! Да я за обедом съел столько, что в Москве и за неделю, кажется, не едал…

– Ну, Христос с тобой, Николенька, – перекрестила его тетка. – Когда раздеваться станешь, позвони Ивану. Да гляди, – добавила, уходя, – очень-то не зачитывайся, головка не заболела бы.

Станкевич остался один. Поставив свечу на столик возле дивана, он сел в кресло, взял книгу и, полистав ее, бросил.

– Хорошо! – вздохнул. – Чудесно!

Он подошел к окну и распахнул его. Комната наполнилась лунным светом. Сад чернел дремучим лесом. Соловей под самым окном то рассыпал круглые, как горошины,

– Чудесно! – повторил Станкевич. – Только очень уж, кажется, умиротворенно… Прекраснодушно, – засмеялся, словно вспомнил о чем-то, и дернул шнурок звонка.

«Позвони Ивану!» – пришли на память давешние тетушкины наставления. А если Ивану не до звонков?

– Ива-а-н! – крикнул в окно, снова подергал звонок. Махнул рукой, скинул сюртук и стал раздеваться.

На огромном, поросшем травою дворе, возле людской, на бревнах и на траве сидели и лежали дворовые и погонщики. Они только что поужинали. В открытое окно виднелась стряпуха, с грохотом моющая посуду. Кое-кто курил, красные огоньки трубок тлели в полутьме.

Кольцов сидел на бревенчатом срубе колодца, глядел на лунные пятнышки в траве, и ему было хорошо и хотелось петь. Слышно было, как в глубине сада друг перед дружкой, старались соловьи.

– А что, дядя Иван, – спросил мальчик-казачок, – правду говорят, ежели соловья в клетку засадить, так он и петь перестанет?

– Брехня! – отозвался Иван. – Вон у нас в Москве, в Тестовом трактире, их, брат, страсть сколько.

– И поют? – полюбопытствовал кучер.

– Не то поют – ревмя ревут. Господа кушают, а они, стал быть, для аппетиту… Страсть!

– Да, – разжигая трубку, глубокомысленно сказал кучер. – Соловей – это дивствительно господская птица.

Кольцов обхватил руками колени и стал сначала вполголоса, а затем все громче напевать:

Разговоры смолкли. Люди придвинулись ближе к Кольцову. Кухарка перестала греметь посудой и, опершись на круглые локти, высунулась в окошко.

продолжал Кольцов, —

– Ах ты! – растроганно крякнул Иван. – Вот это, братцы, песенка! Э, малой! – позвал он Кольцова. – А ну, давай еще какую!

– А что, понравилось? – смущенно и обрадованно взглянул Кольцов.

– Это тебе, Иван Афанасьич, не Тестов трактир, – подзадорил кучер. – Наш, брат, соловей – воронежский.

начал Кольцов, и снова все умолкли, слушая. —

Кухарка запечалилась, рушником утерла слезу.

– Про Микиту про свово вспомнила, – шепнул Ивану кучер. – Великим постом в солдаты забрили… Жалкует бабочка.

– И-ва-ан! – закричали с крыльца господского дома.

– Тьфу ты, пропасти на вас нету! – с досадой плюнул Иван и, затоптав цигарку, побежал к дому.

Станкевич, уже в халате, лежал на диване и читал, когда в дверь просунулась стриженная под горшок, с лицом, заросшим щетиной, голова Ивана.

– Кликали, Миколай Владимирыч?

– А? Что? – рассеянно спросил Станкевич. – Да, да, братец, где это ты изволил пропадать?

– Дак, Миколай Владимирыч! – протиснулся в дверь Иван. – Там на дворе один малый все такие нам песни читал – ну, прямо отстать невозможно!

– Песни? Какие песни? Какой малый?

– Да шут его знает, какой-то из погонщиков, что ли. Вот она все в голове вертится… ага! Ты, грит, не пой соловей, под моим окном, улети ты, грит, в леса, на мою родину…

– Как? Как? – спуская с дивана ноги, живо спросил Станкевич. – Ты не пой, соловей?

– Дак это что! Он и еще другие пел…

– Зови его сюда! – встрепенулся Станкевич. – Постой, постой! – остановил рванувшегося к дверям Ивана. – Скажи: барин, мол, очень просит не отказать…

– Сей момент! – подмигнул Иван, исчезая за дверью.

Через минуту в коридоре послышались шаги и голос Ивана.

– Иди, иди, – бубнил он Кольцову. – Иди, не бойсь, барин хороший… Вот-с! – отрекомендовал, появляясь в дверях. – Энтот самый!

Кольцов поклонился.

– Прошу сюда, – пригласил Станкевич, указывая на кресло. – Это ничего, что я вас позвал?

– Ничего-с, – кашлянул в руку Кольцов.

– Ведь это я вас давеча видел? – напомнил Станкевич. – Я ехал, а вы с кабаном сражались…

– Всю дорогу мучились, верно. Такой нравный попался!

– Да садитесь же, прошу вас!

– Ничего, – поклонился Кольцов. – Постою.

Станкевич взял его под руку и, подведя к креслу, усадил и сам сел на диван.

– Мне совестно, что я вас так бесцеремонно… Только мне очень хотелось послушать ваши песни.

– Извольте-с, – согласился Кольцов. – Очень уж ночь хороша, петь хочется.

Он заметил удивленно, что ему тут хорошо, легко, что незнакомый молодой барин не смущает его, как обычно смущали другие образованные господа. И он стал читать. Сами стихи и его манера чтения поразили Станкевича. Он слушал не перебивая, точно боясь неосторожным словом спугнуть певца.

Кольцов прочел ему «Путника». «Соловья», «Терем» и, наконец, последнее, что сочинил, – «Повесть моей любви».