Живая вода
Шрифт:
– Помните Делярова?
– Нет, – ответили ему.
– Зря.
– Память отшибло.
Сквозь дым пробирался от прилавка Афоня:
– Саш, а чего мы связались с этим пивом? Нальешься – и водит из стороны в сторону. Сплошной люфт. А водки не купишь – закон. Утром мужики сидят, трясутся с похмелья, ждут одиннадцати. Похмеляться, тогда только работать. Тут обед. Для аппетиту надо? Надо: голодные не работники, потом как бы до закрытия успеть. Саш! Ты теперь вольный казак – картошка к концу. Погода шепчет: бери расчет!
В Кирпикове все больше оживлялось мучительное чувство тоски, голова туманилась. Верно, от дыма, ведь почти ничего не пил. Скверно было на душе.
Кирпиков резко отодвинул кружки, вытер
– Концерт!
– По заявкам! – крикнул Зюкин.
– Мелкие люди, – сказал Кирпиков. – Я вас всех по колено вброд перейду.
Он пошел к выходу, открыл дверь, выпустил собак и услышал, как язвительно крикнули:
– Сам-то глубокий!
Он задержался и спокойно ответил:
– За всех вас столько горя приняли.
– Я не просил, – ответил Зотов.
– Такую чашу выпили.
– Мы, может, побольше выпьем, откуда ты знаешь? – ответил Зотов.
– Ты побольше и пьешь! – одернул Зотова Афоня, указывая на стадо пустых кружек на столе у молодых.
Кирпиков снова открыл дверь, и та же самая собака, которая только что рвалась на улицу и которую он только что выпустил, вбежала обратно.
– Не сдаемся, – кричал ему в спину Зюкин, – хоть мы и мелкие, а не сдаемся! Возили на лошадях, потом на машинах, уничтожали! Сейчас вагонами возят – не страшно!
Новолуние стояло над поселком. Но полной темноты не было. Обозначались крыши, деревья, столбы. Даже провода угадывались. Стоял какой-то моросящий свет. Если бы Кирпиков знал его название, он бы сказал: астральный.
Началась и медленно шла вторая бессонная ночь. Кирпиков вывел мерина. Взнуздал. Подвел к штабелю дров, завалился мерину на спину. Неизвестно только, что тот подумал, уже лет пятнадцать на него не садились. Сразу за поселком Кирпиков стал понужать, и мерин не вдруг, не сразу разошелся и побежал. Не галопом, уж куда, даже не собачьей рысью, а тем нестандартным бегом, который именуется треньком. Кирпиков хлестал по бокам, шее, потом бросил поводья, а мерин все бежал, все потряхивался, боясь остановиться, чтоб не упасть. Только в лесу Кирпиков услышал перехватистое дыхание мерина и перевел на шаг. Мерин споткнулся о корни, потом еще, и Кирпиков повел его в поводу.
Лес был беспорядочен и жесток в этом месте. Никто не озаботился вырубить какие-то деревья, чтоб за их счет дать волю остальным, и росли все, выживая друг друга, и если бы сейчас решить их проредить, то было уже поздно – и корни и стволы переплелись и зависели друг от друга. Но, может быть, это было лучше: внизу было болото – и какой-никакой лес, а это болото держал.
Они шли долго и оба устали. Остановились. Кирпиков захлестнул повод уздечки за дерево, сам привалился к другому и закрыл глаза. Мерин вначале громко дышал, потом затих, будто его и не было. И слышался только шум вверху, как будто что-то все время приближалось. Спиной Кирпиков чувствовал, как ветер сгибает дерево, дерево сопротивляется, но ветер снова сгибает его. И снова что-то приближается, будто без конца подъезжает большая машина. И вдруг – откуда взялась – крикнула птица. Испуганный хриплый звук. Кирпиков вздрогнул и встал. И, уже отвязав повод и пошагав, усмехнулся: „Страшно? Значит, жить хочешь? Что ж ты раззванивал, что изжился?“
У дерева, которое качалось и покачивало его, ему показалось, что он давно сидит тут и знает течение времен года и их вечность, что он чувствует погоду, не угадывает по приметам, а чувствует, то есть все ближе подходит к природе, перед тем как перейти в нее. Например, завтра будет последний в эту осень солнечный день. Если бы он знал, что человек – часть природы, он бы не согласился, хотя прожил именно по законам природы – от рождения, через расцвет, к старению.
Он подумал еще, что что-то исчезло, и понял: не слышно
поездов. И если сейчас все идти на север, то их не будет слышно до самого океана. Какая-то мысль, важная для него, все ускользала, ему все хотелось связать концы, но все ползло под руками и некуда было ткнуть иголкой. „Да, да, – подумал он, – вот это – я бил мерина, я торопился. Мне надо было торопиться, но свое надо всегда кому-то во вред. Но нельзя же жить, чтоб ничего не надо…“Явилась в поселок Маша такой невестой, такой разодетой, что собаки только молча переглядывались. Она прошагала вдоль новеньких коттеджей, влетела в особняк Кирпиковых, схватила их в охапку и закружила.
– Прошу хвалить! – кричала Маша. – Первое место!
Родители ее как уехали за границу, так и работали там по договору, а вот и она съездила, да не так просто, а на всемирный конкурс ума и красоты, и заняла первое место.
Когда она досыта набегалась по саду, когда переоделась и пошвыряла в передний угол под иконы привезенные наряды и сели пить чай, стала рассказывать…
– Вручение наград вы видели по телевизору?
– Да, – ответили старики.
– Я чувствовала. И косточку куриную в кармане пощупала. Но вам же не показывали этапы борьбы. Я же чуть не вылетела. Там стали измерять размеры – плеч, груди, бедер, ну и для этого надо раздеться совсем. Другие хоть бы что, а я думаю, на фиг такой график. Мне говорят: иначе нельзя, надо, ну, говорю, нет, посылайте других. И – не стала. Думаю, да чтоб ко мне с рулеткой полезли!
– Правильно, – сказали старики.
– И отодвинули на последнее место. Так и объявили: Мария такая-то, оттуда-то, не поддавшаяся общему измерению. А вырвалась вперед на конкурсе предполагаемого ублажения мужа, в скобках любовника.
– Господи, – сказала Варвара.
– Вот тебе и Господи, – засмеялась Маша. – Тебя, бабушка, вспомнила, ты-то, думаю, как-то сумела. Начали, гляжу. Думала, срежусь: другие и кофе в постель, и газету, и освежающие ванны, ой, думаю, да когда простой русской женщине этим заниматься? Вызывают. Спрашивают: предполагаемые ублажения мужа. Про скобки не сказали. Ладно. Говорю: а лишь бы был жив-здоров. Долго совещались, дополнительный вопрос: „Что такое: лишь бы?“ Ну, отвечаю, если я полюблю, так остальное и так ясно. Ну, а совсем заняла первое место, – повернулась Маша, обнимая Кирпикова за худые плечи, – на конкурсе ума. То есть, значит, вопрос такой: что самое главное в нашей жизни? Чего только они не присобирывали, в основном нажимали на условия, чтоб и обеспеченность, и безопасность, и свобода, и то и се, а я достала, дедушка, твою фотографию, вспомнила твои слова и вышла вперед.
– Слушай его, научит, – иронически заметила Варвара.
– Научил! Вот вам, говорю, и выложила как выпечатала, все тут вам главное: и свобода, и обеспеченность, и безопасность…
– Что ты сказала-то? Что главное-то? – спросила Варвара.
– Разве тебе дедушка не говорил? – удивилась Маша. – Что же ты, дедушка, секретничаешь? Да! – спохватилась вдруг Маша, даже подпрыгнула. – А награда-то!
Наградой был чайный сервиз удивительной красоты. Легкие расписные чашки осветили изнутри сервант. А одну чашку, самую красивую, Маша взяла и бесшабашно хлопнула об пол. Собрала осколки и позвала дедушку делать новые секретики.
– Дедушка, – спросила она по дороге, – а помнишь, ты мне про тучи рассказывал? Как они схлестнулись не на жизнь, а на смерть, помнишь? Я думала, сказка.
Кирпиков стал улаживать коня. Лесник Одегов вышел на крыльцо.
– Кто?
– На постой-то пустишь ли?
– За постой деньги платят.
– А у меня натурой.
– Я как знал, – обрадовался Одегов, – ужинать не садимся.
Лесничий щурился на этикетку, надел очки.
– Французский коньяк! – сказал он. – Здесь? Оригинально.