Чтение онлайн

За столиком справа сидели трое мужчин. Футляры со скрипкой, кларнетом и гобоем изобличали их профессию.

– Рядом сидят музыканты!
– сказала Доротея Георгиевна.
– Адски обожаю музыку! Она всегда навевает на маня безумное настроение. Только не понимаю, почему эти нахалы так на меня лупятся!

Автор очень хорошо относится к Доротее Георгиевне и склонен (заметьте, совершенно искренне!) считать ее замечательной женщиной, но правда для него дороже всего, и он должен констатировать, что музыканты смотрели мимо Доротеи Георгиевны, стремясь разглядеть сидевшую

Официантка, очевидно давно знавшая Тыкмарева за тароватого клиента, быстро сервировала стол.

Наполнив шампанским (его было принесено две бутылки) фужеры Доротеи Георгиевны и Лилиан, Тыкмарев потянулся к стопке Леонида с графином коричневой жидкости.

Ожегшись коньяком, Леонид торопливо закусил ломтиком апельсина.

– Больше не буду пить.

– И не надо. Ты закусывай как следует... Икорки съешь, потом сардинки.

После двух рюмок, Тыкмарев покраснел и оживился.

– Должен прямо тебе сказать, племянник, одобряю? Одобряю тебя за то, что ты приобрел вещь!

"Вещь" в понимании Леонида была предметом. Ему вспомнились надписи на вокзале и в бане: "Сдавайте вещи в камеру храпения", "Часы и ценные вещи сдавайте на хранение банщице". И английская булавка, и хомутик от ремешка тоже вещи. Но назвать вещью машину!

Леонид только что собрался возразить Сергею Семеновичу, но в это время из парка донеслись звуки музыки: на эстраде исполняли в высшей степени минорный вальс, и он показался Леониду необыкновенно красивым. Понравился вальс и Доротее Георгиевне.

– Какая очаровательная музыка!
– воскликнула она.
– Я могла бы вечно слушать такую музыку.

– Долго слушать - спать захочется, - ответил Сергей Семенович.

– Ах, нет! Я хотела бы умереть под звуки прекрасной мелодии!
– во всеуслышание заявила Доротея Георгиевна, оглядываясь на музыкантов.

Как всегда бывает у здоровых людей при слабом опьянении, чувства захмелевшего Леонида обострились. Он стал замечать то, чего не замечал раньше: его внимание привлекло странное разлапистое пятно на скатерти, очень что-то напоминавшее. Напряг память и вспомнил: пятно было похоже на остров Целебес, изображенный на школьной карте восточного полушария.

Через два столика, слева, сидела еще одна компания: группа молодых людей. Все они были острижены одинаково, "под бокс". Походило на то, что перед приходом в ресторан они наскоро подстриглись в одной парикмахерской. Пили, видимо, долго: стол был густо уставлен пивными бутылками. Один из парней, хорошо сложенный брюнет (лицо его показалось Леониду знакомым), был трезвее товарищей. Он упорно смотрел на Лилиан, втолковывая что-то соседу. Тот тоже посмотрел и громко сказал:

– Есть взять на мушку!

– Не шухари, балда!

Разговор этот не понравился Леониду, и, передвинув стул, он закрыл Лилиан своей достаточно широкой спиной.

Она, опершись на стол левой рукой, ела пломбир и тихо говорила с отцом. Тот ей возражал. Донеслась его фраза:

– Докторов слушать, так и дышать вредно... Лилиан покачала головой.

Давно знакомая красота девушки никогда

– Ты такая красивая, Лиля, что все на тебя смотрят.

– Очень жаль, - ответила она и негромко, очень просто сказала: - Прошу тебя, Леня, уедем отсюда... Доктора совсем запретили папе пить, а он их не слушается. И ведь тебя дома ждут... Смотри, уже совсем темно.

Как он забыл, что дома его ждут? И кто: мать, отец, Зина, Наташа, самые близкие товарищи!.. Впрочем, нет! Он хорошо все время помнил об этом, но неудобно было торопить других, а потом... потом... эта музыка!..

– Сергей Семенович, поедем?
– спросил он. Еще раз взглянув на дочь, Сергей Семенович тяжело поднялся.

6.

На обратном пути Леонид развез по домам восхищенную поездкой Доротею Георгиевну и Тыкмаревых. Подъехав к своему дому, он застал неожиданную тишину. Только одна Анна Степановна ждала его на веранде.

– Мама, где же Зина и ребята?

– Ушли.

– И Зина?

Зина могла бы подождать, должна была подождать!..

– А папа? Натка?

– Наташа на кухне химию учит, отец в саду. Открыв калитку и поставив машину под навес, Леонид пошел в сад, где едва можно было рассмотреть белевший парусиновый костюм отца. Присел рядом, ожидая, что отец заговорит первым, но Федор Иванович молчал. Тогда сказал сам.

– Мы, папа, завтра поедем. Хорошо? Федор Иванович отодвинулся от Леонида.

– Не знаю. Может быть, и поедем, если от тебя вином не будет вонять.

– Это, папа, Сергей Семенович...

– До Сергея Семеновича мне дела нет, а до Леонида Федоровича есть! И пьяные машины не водят.

– Я совсем не пьян, папа, только...

– Пока от тебя пахнет, не хочу с тобой говорить!

Федор Иванович резко поднялся и пошел по дорожке, но не домой, а на улицу. Прислонившись к стояку ограды палисадника, задумался, удивляясь собственной вспыльчивости.

От утреннего счастливого состояния не осталось и следа. Улегшись в постель, Леонид не мог уснуть: необъятный по количеству впечатлений и воспоминаний день, казалось, все еще продолжался, не давая покоя утомленной мысли. Второстепенное мешалось с большим и важным. Леонид попробовал закрыть глаза, и ему сейчас же представилась бесконечная, несущаяся навстречу дорога, и не было той дороге ни конца, ни края... Потом почему-то очень отчетливо вспомнилась старушка-попутчица и смешной обед в Ефремове.

"Почему так рассердился отец? Конечно, получилось нехорошо, но ведь я был трезв, почти совсем трезв... Во всяком случае, так говорить отец не должен был... И Зина ... Она знала, не могла не знать, как я хотел встречи с ней, и все-таки ушла..."

Над поселком стояла теплая ночь. Совсем близко, в конце сада, запел соловей. Первые колена песни прозвучали неуверенно, потом голос певца окреп и, славя любовь и весну, он рассыпался долгой и громкой трелью. Пение оборвалось так же неожиданно, как началось: возможно, соловья вспугнул Хап, подходивший к вокальному искусству с гастрономической точки зрения.