Жестокая охота
Шрифт:
— Ну и помолчи, шустрило…
Крикун умолк: тяжелую руку Кренделя уважали…
После бани выдали обмундирование.
— Гляди, Крендель, новенькое! — радовался Ласкин. — А ты говорил — в робе…
— Новенькое, новенькое, — ворчал по привычке Кузьма, а у самого глаза подозрительно заблестели. — Кх-кх, — притворно закашлялся, отворачиваясь.
— Когда оружие дадут? — спрашивал Ласкин у командира отделения.
— Что, не терпится? — посмеивался сержант. — Дадут, не сумлевайся…
После очередных стрельбищ — вновь сформированные роты перед отправкой на передовую обучали всего неделю (больше не позволяла фронтовая обстановка под Ораниенбаумом,
Спать на сырой земле было жестковато и холодно; некоторые помянули даже добрым словом лагерные нары — под крышей все-таки, — но выбирать не приходилось. Утешились фронтовой нормой спиртного — всем выдали по сто граммов водки, которую загрызли сухарями; с тем и уснули.
С рассветом опять зарядил нудный, осенний дождь.
— Бр-р… — Ласкина бил озноб, он запрыгал, пытаясь согреться. — Слышь, Кузьма, давай глянем на фрица, — и полез на бруствер траншеи.
— Дурак, — прокомментировал тот выходку Ласкина. — Слазь, а то шлепнут, как младенца.
— Ну, ты скажешь… — засмеялся Ласкин. — Они сейчас кофий пьют. И нам не мешало бы подбросить чего-нибудь вовнутрь, да посущественней.
— Балаболка… — проворчал в ответ Кузьма.
Примеру Ласкина последовали еще несколько солдат из пополнения. Неожиданно дробно застучал немецкий пулемет, бойцы посыпались обратно в траншею. Некоторые были ранены — послышались стоны и злая ругань.
Ласкину повезло: он только ушиб колено и расцарапал в кровь лицо.
— Схлопотал? — едко спросил Кузьма. — Специально ради вас, придурков, фрицы завтрак отложили. И не боятся, что ко-фий остынет.
— Ну, паразиты! — взъярился Ласкин, передернул затвор и принялся стрелять в сторону немцев.
Выстрелы затрещали по всей траншее — обозленные донельзя таким “горячим” приемом со стороны гитлеровцев, вновь прибывшие не жалели патронов. Ответили и немцы: возле траншеи начали рваться мины. Перестрелка разгоралась все больше и больше. Гитлеровцы встревожились не на шутку — обычно в условиях обороны передний край безмолвен, за исключением редких одиночных выстрелов или пулеметных очередей, выпущенных в основном для острастки, а тут такая пальба.
Вдруг из немецких траншей выскочили автоматчики и бросились вперед; за считанные минуты они преодолели нейтральную полосу и обрушились на опешивших новобранцев…
Ласкин опомнился только во второй траншее.
— Как же так, а, Кузьма? — растерянно спрашивал он Ситникова, который, прислонившись спиной к стенке траншеи, жадно дышал открытым ртом.
— Ну, что ты молчишь?! Стыдно… — Ласкин закрыл лицо руками и медленно опустился на дно траншеи.
— Стыдно… — кивнул головой Кузьма. — И вещмешки с
НЗ фрицам подарили.
— Вещмешки, говоришь? — вскочил Ласкин. — Жалко стало? Эх! Нам поверили, а мы… Как зайцы…
Неожиданно Ласкин вскарабкался на бруствер и закричал:
— Братва! Бей фашистскую сволочь! Ура-а!
Кузьма, не раздумывая, выскочил из траншеи и побежал вслед за Ласкиным. Крики “ура”, яростный свист всколыхнули передовую — пополнение в едином порыве устремилось на немцев. В траншее закипел рукопашный бой.
Ласкин вцепился мертвой хваткой в горло здоровенному детине и, рыча от злости, катался по дну траншеи. Кузьма орудовал штыком, как вилами на сенокосной страде. Но вот автоматной очередью раздробило приклад винтовки, и он, отбросив изуродованное оружие, пустил в ход
свои здоровенные кулаки. Немецкий унтер-офицер подскочил к Ласкину, который уже оседлал обессилевшего противника, и взмахнул ножом, но ударить не успел — кулак Кузьмы попал ему в челюсть, и гитлеровец как подкошенный рухнул на землю.— Крендель, век буду помнить! — Ласкин подхватился и бросился под ноги еще одному немцу, который пытался вскарабкаться на бруствер.
Повалил и, словно ветряная мельница, заработал кулаками.
— Вот тебе — дранг! Вот тебе — нах! Вот тебе — остен! Получи! Мать твою…
Уцелевшие после контратаки пополнения немцы бежали без оглядки. Возбужденные, радостные бойцы окружили пятерых пленных, которые, затравленно глядя на них, сбились в кучу, словно овцы на бойне.
“А я его как!.. А он меня… Нет, думаю, шалишь!”; “Ну я его штыком…”; “Вот присветйл, паразит, небо с копейку показалось”; “Ха! У тебя что. Меня под дых как двинул, думал, кони брошу. Хорошо вцепился за… Ох и завертелся он!”; “За что схватил? Ха-ха-ха!” — шутки, смех, бравада и горечь первых утрат…
В начале ноября роту, в которой служили Ласкин и Ситников, перебросили на другой участок фронта — там разворачивалась подготовка к расширению плацдарма возле поселка Невская Дубравка.
По Черной речке шла шуга.
— Пошевеливайся! Быстрее, быстрее! — поторапливал ротный.
Красноармейцы с опаской ощупывали посеченные осколками борта шлюпки, кое-где пробитые навылет; сквозь пробоины, законопаченные тряпками и деревянными пробками, сочилась забортная вода.
— Поше-ел!.
Тяжело нагруженная шлюпка вильнула в сторону, накренилась, но тут же выровнялась; зашлепали весла, и вскоре, обогнув последний поворот протоки, она вошла в Неву.
Густой серый дым висел над рекой. Ласкин закашлялся, ругнулся.
— Ничего, — подбодрил бойцов командир отделения. — Стерпится, зато фриц нас не видит. Взвод химзащиты старается, дымовую завесу поставили.
Где-то рядом разорвался снаряд, другой; шлюпку качнуло, кто-то охнул — угодило осколком.
— Головы, головы пониже! — скомандовал командир отделения.
Добрались благополучно. Попрыгали в воду и побрели к берегу. Сушиться было некогда — рота пошла в бой…
Ласкин с Кузьмой лежали в большой воронке от авиабомбы. Первая атака захлебнулась, бойцы откатились на исходный рубеж. Ласкин и Ситников, которые оторвались далеко вперед, возвратиться не успели — немцы ударили из минометов, и шквал осколков забушевал над полем боя.
Они лежали метрах в двадцати от немецких траншей. Оттуда, не переставая, строчил пулемет.
— Заткнуть бы ему глотку… — скрипнул Ласкин зубами.
— Попробуй… — Кузьма хмуро уставился в небо. — Закурить бы…
— Кому что… — с досадой посмотрел на товарища Ласкин.
— Не петушись, Колян. — Ситников вздохнул. — Умирать зря не хочется.
— Он сколько наших людей положил, а ты умирать… — Ласкин вытащил гранату.
— Постой, — придержал его за рукав Кузьма. — Как в атаку пойдут, тогда.
— Ладно, — поколебавшись, согласился Ласкин.
Рота пошла в очередную атаку. Пулемет, казалось, захлебывался от злости. Ласкин выметнулся из воронки и что было силы рванулся к пулеметному гнезду; пулеметчик заметил его, но на какую-то долю секунды замешкался от неожиданности: взмах руки — и граната легла точно в цель. Не останавливаясь, даже не пригибаясь к земле, Ласкин в несколько прыжков добежал до траншеи и свалился на голову немецкому солдату; следом за ним, сверкая белками глаз, прыгнул и Кузьма.