Женщины Цезаря
Шрифт:
В самом Риме эффект этого набега был предсказуем и неизбежен: цены на зерно немедленно подскочили, толпы разъяренных торговцев, мельников, пекарей и потребителей собрались на Нижнем Форуме, дабы выразить протест против некомпетентности правительства. Сенат тайно собрался в курии за закрытыми дверями, чтобы никто не услышал ни слова из того, что будет сказано на этом тягостном совещании. И оно действительно было тягостным. Никто не хотел выступать первым.
Квинт Марций Рекс несколько раз предложил кому-нибудь высказаться. Наконец поднялся — казалось, весьма неохотно — плебейский трибун, вновь избранный Авл Габиний. «В этом тусклом, едва проникающем в помещение свете, — подумал Цезарь, — он еще больше похож на галла». Вот беда всех уроженцев Пицена: в них всегда больше проглядывает галл, чем римлянин. Включая Помпея. И дело
Когда поднялся галл Габиний, реакция большинства сенаторов, сидящих на своих складных стульях, была явной: неприязнь, неодобрение, смятение. При обычных обстоятельствах его очередь говорить была бы одной из последних. В нынешнем месяце Габинию в списке предшествовали четырнадцать действующих магистратов, четырнадцать вновь избранных магистратов, около двадцати консуляров — если, конечно, все они присутствовали на заседании. Но присутствовали не все. Такого не случалось. Тем не менее случай беспрецедентный: трибун открывал дебаты.
— Год не был хорошим, не так ли? — задал вопрос Авл Габиний Палате по завершении официального обращения ко всем, кто стоял перед ним в списке ораторов. — Последние шесть лет мы пытались воевать с пиратами лишь на Крите, хотя пираты, только что напавшие на Остию и захватившие флот с зерном, не говоря уж о пленении двух преторов, прибыли из мест, расположенных к Риму значительно ближе Крита, не так ли? Они патрулируют центральную часть Нашего моря, у них базы на Сицилии, Лигурии, Сардинии и Корсике. Ими командуют Мегадат и Фарнак, а эти люди уже несколько лет успешно и к взаимному удовольствию контактируют с разными губернаторами Сицилии, такими, как ссыльный Гай Веррес, благодаря чему они могут беспрепятственно плавать в сицилийских водах и стоять в бухтах. Я думаю, они собрали всех своих союзников и сопровождают флот с зерном от Лилибея. Вероятно, их первоначальным намерением было захватить наши корабли на море. Но кто-то, кому они платят в Остии, сообщил им, что в Остии барж нет и не будет дней восемь-девять. Зачем в таком случае довольствоваться частью зерна, напав на корабли на море? Лучше сделать это, когда весь флот спокойно, с полным грузом будет стоять в Остии. Я хочу сказать: все знают, что Рим не держит войск на своей территории, в Лации! И что же, в таком случае, остановит пиратов в Остии? Ответ короткий и простой: ничто!
Это последнее слово оратор так выкрикнул, что все вскочили, но никто не ответил. Габиний огляделся и пожалел, что нет Помпея и Великий Человек не услышал его выступления. Жаль, очень жаль. Все же Помпею понравится письмо, которое Габиний отправит ему этим вечером!
— Что-то надо предпринять, — продолжал Габиний, — и под этим я не имею в виду наши обычные хаотические метания, в совершенстве представленные кампанией, в которой наш Козленок завяз на Крите. Сначала ему удалось нанести неубедительное поражение критскому сброду на суше, потом он осаждает Сидонию, которая в конце концов капитулирует, — при этом он отпускает пиратского главаря Панареса! В результате еще два города пали. После этого он осаждает Кносс, в чьи стены тайком пробрался известный пиратский полководец Ласфен. Когда падение Кносса становится неизбежным, Ласфен разрушает все, что не может унести с собой, и убегает. Эффективная осада, не так ли? Но какая катастрофа доставляет нашему Козленку больше горя? Побег Ласфена или потеря клада? Разумеется, потеря клада! Ласфен — только пират, а пираты не дают выкупа за своих. Пираты знают, что их распнут, как рабов!
Габиний, галл из Пицена, замолчал, дикарски ухмыляясь. Так скалиться умеют только галлы. Наконец плебейский трибун тяжело вздохнул и повторил:
— Что-то надо делать.
И сел.
Никто не сказал ни слова. Никто не шевельнулся. Квинт Марций Рекс испустил тяжкий вздох.
— Никто не хочет что-нибудь сказать?
Он обвел взглядом один ряд за другим по обеим сторонам Палаты, нигде не останавливаясь, пока не наткнулся
на насмешливый взгляд Цезаря. Почему Цезарь так смотрит?— Гай Юлий Цезарь, когда-то тебя захватили пираты, но тебе удалось одолеть их. Разве тебе нечего сказать? — спросил Марций Рекс.
Цезарь поднялся со своего места во втором ряду.
— Только одно, Квинт Марций. Что-то надо делать.
И сел.
Единственный консул этого года вскинул руки, словно сдавался невидимому врагу, и распустил собрание.
— Когда ты намерен ударить? — спросил Цезарь Габиния, когда они вместе покидали курию Гостилия.
— Не сейчас, — весело ответил Габиний. — У меня и Гая Корнелия имеется кое-какое дело. Я знаю, обычно плебейский трибун начинает службу, совершив что-то выдающееся, но я считаю это плохой тактикой. Пусть сначала наши уважаемые будущие консулы Гай Пизон и Маний Ацилий Глабрион своими задницами согреют свои курульные кресла. Пусть они подумают, что Корнелий и я исчерпали репертуар. А уж потом я попытаюсь снова поднять эту тему.
— Вероятно, это случится в январе или феврале.
— Определенно не раньше января, — сказал Габиний.
— Значит, Магн уже готов взяться за пиратов.
— Он во всеоружии. Могу сказать тебе, Цезарь, что Рим не видел ничего подобного.
— Тогда скорее бы наступил январь. — Цезарь помолчал, загадочно посмотрел на Габиния. — Магну никогда не удастся привлечь на свою сторону Гая Пизона, который ни на шаг не отходит от Катула и от boni. Глабрион более перспективен. Он так и не забыл, что с ним сделал Сулла.
— Когда Сулла заставил его развестись с Эмилией Скаврой?
— Именно. И пусть в будущем году он будет лишь младшим консулом, хорошо иметь в подчинении хотя бы одного консула.
Габиний хихикнул:
— Помпей кое-что придумал для нашего дорогого Глабриона.
— Хорошо. Если ты сможешь разделить консулов будущего года, Габиний, ты далеко пойдешь.
Цезарь и Сервилия вновь стали встречаться в конце октября, когда она возвратилась из Кум, и страсть их нисколько не остыла, влечение не ослабло. Время от времени Аврелия пыталась что-нибудь выведать об их связи, но Цезарь свел свои откровения к минимуму. Он ничем не показывал матери, насколько это серьезно и сильно. Сервилия ему все равно не нравилась, но это никак не влияло на их отношения, потому что симпатия здесь необязательна. Возможно даже, что симпатия отняла бы у их отношений что-то важное.
— Я нравлюсь тебе? — спросил он Сервилию за день до того, как новые плебейские трибуны вступили в должность.
Она по очереди давала ему груди и не отвечала, пока оба соска не стали твердыми и она не почувствовала, как тепло начинает стекать вниз по животу.
— Мне никто не нравится, — сказала она, взбираясь на него. — Я или люблю, или ненавижу.
— Так удобно?
Поскольку чувство юмора ей было чуждо, она не отнесла его вопрос к их позе, но поняла его настоящее значение.
— Я бы сказала, намного удобнее, чем чувствовать просто симпатию. Я заметила, что, когда люди нравятся друг другу, они становятся неспособными действовать так, как должны. Они, например, не могут говорить друг другу горькую правду — из страха причинить боль. А любовь и ненависть допускают эту горькую правду.
— А ты сама хотела бы ее слышать? — спросил он, улыбаясь и лежа неподвижно.
Разговор отвлекал ее. Кровь Сервилии кипела, она испытывала потребность ощущать его движение.
— Почему ты не заткнешься и не продолжишь, Цезарь?
— Потому что я хочу сказать тебе горькую правду.
— Хорошо, тогда говори! — фыркнула она, массируя свои груди, раз он не делал этого. — О, как ты любишь мучить!
— Тебе больше нравится быть на мне, чем подо мной, — сказал он.
— Это правда. Так мне больше нравится. Теперь ты доволен? Мы можем покончить с этим?
— Еще нет. Почему тебе больше нравится эта поза?
— Потому что мой верх, конечно, — прямо сказала она.
— Ага! — сказал он, переворачивая ее. — Теперь — мой верх.
— Я бы этого не хотела.
— Я счастлив удовлетворять тебя, Сервилия, но не тогда, когда это значит удовлетворять твое желание власти.
— А как еще я могу насытить мое властолюбие? — спросила она, двигая бедрами. — Ты слишком тяжелый для этой позы.
— Ты совершенно права, говоря об удобстве, — сказал он, придавливая ее своим весом. — Отсутствие симпатии к кому-то значит, что человек не хочет показать себя слабым.