Жемчужина Авиньона
Шрифт:
Что теперь она должна думать? Она помолвлена, Хью тоже должен жениться на другой. Катарина вдруг вспомнила об Адели. Когда Теренс говорил о ней, то в голосе его всегда сквозило едва сдерживаемое раздражение, а Хью старался сменить тему разговора, когда она спрашивала его о невесте. Может, он больше не помолвлен с ней или получил известие, что она заболела или умерла?
Эта мысль потрясла Катарину. Если так, то Хью свободен и волен жениться на ком угодно. А если он хочет жениться на ней? От этой мысли Катарине едва не стало дурно. Выйти замуж за своего рыцаря! Она представила, как бы это могло быть — бесконечные дни, наполненные счастьем, долгие вечера у очага их собственного
Катарина тряхнула головой, отгоняя от себя эти сладкие мысли. Что с того, что Адель мертва и Хью свободен? ОНА не свободна, совсем скоро она должна отправляться в первый этап своего путешествия в Страсбург. Менее чем через две недели она уезжает в аббатство Ройямон, отец договорился с настоятельницей, что Катарина проведет там шесть месяцев, совершенствуя свои познания в медицине. Там же ее будут обучать всему необходимому для того, чтобы она смогла безупречно выполнять обязанности жены барона и хозяйки замка. С самого детства ее готовили к этому замужеству, и изменить ничего уже нельзя… даже для Хью!
Катарина снова подумала об Адели. Поцелуй Хью можно объяснить, если женитьба его расстроилась, а если нет? Теренс должен знать это. Она озабоченно закусила губу. Она пообещала Хью, что навестит его брата, однако пройдет еще много часов или даже дней, пока тот сможет говорить, и было бы бесчеловечно беспокоить его из-за таких вещей. И все же… Катарина еще раз пересекла комнату из угла в угол. Все же она пойдет проведает его.
Решив, что попробует все-таки выяснить все, что возможно, Катарина отправилась по галерее, ведущей в комнаты Теренса. Внизу, в Большом Холле, уже начала просыпаться жизнь: собаки, спавшие на своих подстилках возле очага, проснулись, а трое служанок меняли соломенные циновки на полу. Пока продолжался сбор урожая, циновки менялись каждый день, зимой же они оставались на полу не менее двух недель, а иногда и по месяцу.
Катарина тихонько постучала в комнату к Теренсу, но ответа не последовало, и она на цыпочках вошла туда. В комнате стояла мертвая тишина, горело всего несколько факелов, так как мать Катарины считала, что их едкий дым будет мешать больному.
Катарина тихонько подошла к постели и коснулась лба больного тыльной стороной ладони. Жар уменьшился, и девушка улыбнулась. Лихорадка пошла на убыль, значит, выздоровление будет теперь делом времени. Хотя опасность и не вполне еще миновала, Катарина знала, что в заботливых и умелых руках Маргариты Теренс обязательно поправится. Он был необычайно худ и изможден, но хороший уход и сытная пища быстро поставят его на ноги.
Она посмотрела на его руку. Повязки были свежие и чистые, а отсутствие запаха гниения говорило о том, что заражение остановлено. Повязка, которую наложила Маргарита, была огромной и закрывала руку от плеча до кисти.
Кто-то, возможно, ее мать, пододвинул тяжелое дубовое кресло к кровати больного, и, опустившись в него, Катарина оперлась подбородком на руку и стала наблюдать, как спит брат Хью. Он спал крепко, и Катарина порадовалась этому обстоятельству, хотя оно и означало, что она не сможет узнать ответа на интересующий ее вопрос. Что ж, это может подождать, а сейчас ей самой захотелось немного отдохнуть. Она не спала всю ночь, и ночь эта была насыщена самыми разными событиями. Только теперь она почувствовала, что безумно устала. Веки ее отяжелели, она потянулась и зевнула.
Уже в полусне она снова вспомнила об Адели. Не важно, подумала она, все равно ей надо уезжать в Страсбург и нет никакого смысла мечтать о том, чего не может быть. Но ведь до отъезда еще почти две недели. Она решила,
что в течение этого времени будет просто наслаждаться обществом Хью. Они с Теренсом гостили в Авиньоне почти месяц во время первого своего визита, а воспоминаний об этом ей с лихвой хватило на четыре года. Память об этих двух неделях тоже останется в ней надолго, и она не собирается отказываться от радости, которую подарят ей эти четырнадцать дней.Перед тем, как сон окончательно овладел ею, Катарина дала себе обещание. За эти две недели она не будет вспоминать о бароне, которому ей суждено посвятить остаток своей жизни. Она представит себе, что не существует ничего, кроме Хью, Теренса и Авиньона. Катарина улыбнулась и с этой приятной мыслью погрузилась в сон.
Хью проснулся от резкого стука в дверь. В первую секунду ему показалось, что он по-прежнему находится в Иерусалиме, затем в голове его прояснилось, и он понял, что лежит лицом вниз на кровати куда более мягкой, чем койка тамплиера, а запах дубовых поленьев, пылающих в очаге, окончательно заставил его вспомнить, где он. Снова послышался настойчивый стук, и Хью перевернулся на спину, с силой тряхнув головой, чтобы разогнать туман, стоящий перед глазами. Должно быть, это проклятые снадобья, подумал он и свесил ноги с постели. Стук в дверь повторился.
— Войдите! — раздраженно крикнул Хью.
Дверь скрипнула, и вошел слуга, прислуживавший ему за ужином. С опаской, поглядывая на Хью, он осторожно приблизился к столу. Запустив пальцы в волосы, Хью искоса взглянул на бедного малого. Тот, судя по всему, до сих по не оправился от испуга.
— Я смотрю, ты все-таки вернулся с едой для меня, — грозно сказал Хью и нахмурился. — Сколько времени тебе для этого потребовалось, часа четыре? Дай-ка посмотреть, что ты там принес.
Парень опустил голову и дрожащими руками поставил на стол серебряный поднос.
— Шесть часов, мой господин, — испуганно сказал он.
— Шесть часов? Наверное, тебе пришлось разбудить повара, чтобы он приготовил для меня какой-нибудь деликатес? Это, конечно, замечательно, я успел чертовски проголодаться, но следующий раз имей в виду, что я вполне могу обойтись ломтем или двумя поджаренного хлеба.
— Да, господин, — парень взглянул на Хью и, помедлив, продолжал: — но повар приготовил для вас нечто более сытное, чем кусок хлеба. Госпожа велела, чтобы животы ваши были набиты, как у двух фазанов, которых подают к праздничному столу.
Хью с сомнением посмотрел на него.
— Это госпожа Маргарита так сказала?
— Нет, мой господин, это слова госпожи Катарины.
— Госпожи Катарины?
— Да, слово в слово.
Хью подошел к столу и поднял серебряную крышку. Аппетитнейший запах ударил ему в ноздри, и рот его немедленно наполнился слюной. Перепел, начиненный айвой и яблоками, ломоть свежеиспеченного хлеба и чаша с очищенными грецкими орехами, фундуком, миндалем и арахисом радовали глаз. В большом кубке пенился грушевый сидр. Почувствовав, что проголодался, Хью одним глотком осушил бокал с сидром и ухватил горсть орехов.
— А где сейчас госпожа Катарина? — поинтересовался он.
Парень пожал плечами.
— Думаю, она спит, мой господин, — рука его, ставившая на стол кувшин со свежим молоком, замерла на полдороге. — Моя мать говорит, что такой ночи в замке не видывали лет сто. Всю ночь вся челядь была на ногах, всадники скакали во тьме, чтобы спасти вашего раненого брата, крестоносцы появлялись в лунном свете, подобно посланцам с того света, — он запнулся, испуганный, что обидел рыцаря, но, увидев, что тот занят едой, собрался, было продолжать.