Железный Тюльпан
Шрифт:
В дыму, в звоне металла о металл, в движении людей, как теней, по мастерской, кузнице с приземистым, как в подвале, потолком, затаился еще один человек. Высокий мужчина с тонкими усиками над верхней губой. Цырендоржи познакомил своего друга с прибывшим. «Это антиквар, из Москвы, интересуется нашим ремеслом, мой приятель. Он наших кровей, азиат. Он не расскажет. Он нас не выдаст. Я доверяю ему. Пусть посмотрит. Не каждый раз бывает такое. Я последний раз делаю такую ковку в жизни. Ты увезешь наши алмазы на родину. В Ургу. В монастырь Да-хурэ. Ты вернешь их. Ты вернешь Будде Да-хурэ его Третий Глаз. И все остальные тоже вернешь. Один алмаз оставь себе. На память. Ты великий художник.
Дым вился по кузнице, расходился усиками дальневосточного лимонника. Подмастерья работали молотками. Горн пылал. Становилось жарко. Сидящий на низенькой скамейке раскосый человек отер с лица пот. Тот, что затаился в углу, наблюдая, увидел на жилистой руке раскосого засохшее, неотмытое пятно красного краплака, масляной краски, и тускло блеснувший мазок золотой серьги в мочке уха.
Коричневая девочка с пухлыми губами и кудрявыми, отливающими в рыжину волосами сидела на коленях у черно-синего негра. Она обнимала его за шею.
Они оба сидели в ночном баре «Метелица», что на Новом Арбате. Перед ними на столике стояли всякие яства. Девочка захотела попробовать русских блинов с икрой. Ей принесли. Она пожевала, пожала плечами: «Ничего особенного, пицца лучше». Два узких бокала с крепким коктейлем были отпиты наполовину. Негр сильнее прижал к себе девчонку. У нее в мочках ушей мотались огромные позолоченные кольца, в ноздре играл поддельным алмазиком забавный пирсинг, над бровью — другой. На его девчонку оглядывались, он видел это. Она и в Нью-Йорке производила впечатление. Она еще маленькая, погодите, что будет, когда она подрастет. У нее такой тембр голоса — закачаешься. Вторая Элла Фицджералд. Он ее не упустит. Он на ней сделает славу и деньги. Деньги и славу. Эта мулатка — его будущая кормушка. И, кроме того…
— Слышишь, Фрэнк, — пробормотала она ему губы в губы, помешав его мыслям, — русские мальчики из «Аргентума» мне понравились. Они клевые.
— Хочешь переспать с ними, Джесс? Нет проблем. Только мигни. Сковорода клюнет первым. Он хочет тебя, аж брызжет соком, как ананас.
— Ты спокойно отдаешь меня другим? — Бровь девчонки, с алмазно-колким пирсингом, поползла вверх. — И ревновать не будешь? Хочешь, чтобы я самостоятельно повеселилась?..
— Я же современный мужчина, Джесс.
Она, не вставая с его колен, изогнулась, потянулась к бокалу. Зажала зубами соломинку.
— А я думала, ты дикий. Мне больше нравятся дикие. Такие, как львы. Как твои предки. Как Отелло. Отелло убил свою жену Дездемону из ревности, да?
— Да.
— Один мой дружок из университета в Глазго, Иен Элджи, снял отпадный фильм про Отелло и Дездемону, новая версия. Отелло черный, как ты. Дездемона — белая курочка. Ну да, он сворачивает ей шею. Только все по правде. По-настоящему.
— Как по-настоящему?
Он взял бокал и отхлебнул из него, плюнув на соломинку. Какая бабская забава этот коктейль. Тяпнуть бы чего покрепче.
— Так. Дездемону заловили в Чайна-тауне. Проститутка, промышляла в китайских ресторанчиках. Беленькая такая курочка, хорошенькая. Перышки пообщипали. А задушить — ну, это уж кайф один. Нетривиальный кайф словил актер, что играл Отелло. Ему много заплатили за удушение. Натуральное кино, теперь такое в моде. Богачи огромные бабки за него отваливают. Одна кассета на рынке знаешь сколько стоит?..
— Хм, черный Отелло, ну и мастак. —
Негр вылил остатки коктейля себе в рот. — Тебе бы не понравилось, Джесс, если бы я тебя убил, а это бы к чертям засняли на пленку.— Не слишком. Но та белая девчонка все равно была проститутка. Проститутки — мусор, от них надо очищать города.
— А ты могла бы стать проституткой? — Он просунул руку ей под мышку и нашел пальцами сосок, торчащий из-под тонкой хлопчатой ткани рубахи. — Женщинам это нравится, когда много или несколько сразу?
— Я не люблю кучу задниц в постели. Меня это раздражает. Я участвовала в групповушках, Фрэнк, и в этом нет ничего хорошего. И все же мне жаль было ту Дездемону. Когда Иен сказал мне, что ее задушили поправде, я плакала.
— Ты чувствительна. Ты еще девочка.
— Я уже давно не девочка, если я с тобой сплю. И, представь, я не хочу спать больше ни с кем, успокойся. А ты? — Мулатка закинула смуглую руку, звеня дешевыми браслетами, ему за шею. — Признайся, ты хочешь спать еще с кем-нибудь, кроме меня?
Черная рука скользнула девочке на колени. Залезть под короткую юбку не составило труда. Она выгнулась, прижалась спиной к его бурно дышащей груди.
— Хочу, — сказал он жестко. — Я хочу спать с ней. Исключительно с ней. Только с ней, понимаешь? Она возбуждает меня. Я никогда не думал, что можно повторить все с такой безумной точностью. У меня крыша едет, Джесс. Даже родинка на щеке, даже глаза, как две виноградины — абсолютно такие же. Дьявольщина.
— Дьявольщина? — Мулатка потрогала пальцем пирсинг в ноздре. — Я не верю в мистику. Ну она же не клон, в конце концов. Не овца Долли. Когда ты ее увидишь? Завтра? Это она, Фрэнк, голову на отсечение. Она. Ну, не удалось. Ну, обломились. Всякое бывает.
После второй репетиции в студии Фрэнк подошел ко мне вразвалку. Я видела — его тянуло ко мне, несмотря на его крошку Джессику. Мужчина полигамен. Меня совсем не тянуло к Фрэнку. Меня тянуло к Канату. Но Беловолк не отпускал меня сейчас никуда одну. «С меня хватит этих твоих ножевых ран, резаных и колотых. Ты не персонаж из боевика! Ты живая, и ты должна петь первого числа, стоять на сцене как штык! Пол-Москвы завалится на премьеру! Я самого Президента пригласил!» О, Президент. Все серьезно. На «Любин Карнавал», на гала-шоу Любы, бульварной певички, кокетничающей блатным ретро-репертуаром, явится сам Президент, поклонник оперы, балета и высокого искусства. Наше искусство тоже высокое! Мы — тоже высоко летаем! С тех пор как я стала певицей, окунулась в кухню гастролерши и концертантки, я поняла, что такое вокальный хлеб, с чем его едят.
С чем едят жизнь звезды.
— Эй, Люба, кто тебя? — Фрэнк заботливо тронул черным пальцем мою щеку, шею в нашлепках повязок. — Подралась с продюсером?.. Не поладила с режиссером?..
— Вроде того. Поцапалась, как кошка. Я их, они меня. — Я решила обратить все в шутку. — Видишь, что получилось. Боевые шрамы. Наплюй, еще неделя до премьеры. Все заживет. — Я молчала про порезанную руку. Под закрытым черным платьем не было видно повязки. — Как тебе два моих последних номера?
— Люба, ты как всегда. — Он поднял два больших пальца вверх. — Ты выше сравнений. Ты просто чудо из чудес, и я рад, что ушел от Люция к тебе.
— Я тоже рада. Ты уже так классно треплешься по-русски, Фрэнк. Многие думают, что ты сын от смешанного фестивального брака и родился и вырос в Москве.
— Польщен. — Фрэнк наклонился над моей рукой, прикоснулся толстыми горячими фиолетовыми губами. — Экскьюз ми, что такое «фестивальный брак»?