Железный Тюльпан
Шрифт:
— А где это Васильсурск, Бахытик?..
— О, это такое живописное местечко на Волге, раньше это город был, еще при Иване Грозном основан, там жили корабелы… потом все пришло в упадок, революция, разруха… теперь это просто большое село… Оттуда, представь, приплыла в Москву такая бойкая старушка Формозова, с картинкой под мышкой… вот, говорит, взгляните, всю жизнь в гостиной висела, потом за печкой стояла, а я дом продавать стала — вытащила, от пыли вытерла, гляжу, уж больно картинка хороша, дай-ка в Москву на экспертизу свезу!.. Вот и привезла. Настоящий Рембрандт ван Рейн, твой, между прочим, однофамилец, душечка!
Рита вошла в комнату, сдернула полотенце с головы,
— Дай глянуть. — Она наклонилась над холстом, разложенным на столе под лампами сильного накала, под укрепленными на штативах лупами. — М-м, какая красота!.. Это и вправду, наверное, твой Рембрандт. Только у него был такой мазок — плотный, с такими странными пупырышками, бугристый… светящийся изнутри, будто там светлячки сидят, под красками, за холстом…
Бахыт оторвался от влюбленного созерцания полотна. Искоса поглядел на склонившуюся над столом Риту.
— Не скучаешь?..
Она выпрямилась. Глаза потемнели, под ресницами полыхнул черный огонь.
— Не поняла.
— Не скучаешь, говорю, по художнику своему?.. Сердечко не екнуло?..
Он увидел ее спину. Она повернулась к нему спиной мгновенно.
— Рита, Рита, Рита… Ну нельзя же так… Я не хотел тебя обидеть. Ничего плохого не хотел, ты слышишь?!..
Она обернулась уже от двери, раздувая ноздри.
— Какое ты… — Она куснула губу. — Ты, да, ты имеешь право меня так спрашивать? А если я отвечу, что скучаю?
Антиквар, отложив лупу в сторону, встал из-за стола. Его усики подрагивали.
— Рита. Ну не надо так. Все, что ни делается в жизни, все к лучшему. Ты многое пережила, я догадываюсь. Когда ты удрала из Америки с Лисовским, ты же совсем не предполагала, что Женька, сволоченок, бросит тебя… буквально на дороге. Одну. Без всего. С горсткой дурацких бабьих побрякушек в шкатулке под мышкой, с тремя тряпками в чемоданишке. А ты, небось, думала, что станешь женой алмазного магната. Ты…
— Я ничего не думала! — Она уже тяжело дышала. Мокрые волосы рассыпались по голым, высовывающимся из полосатого халата плечам, падали на щеки, лезли в рот. — У меня же не голова, а свекла! У меня же только руки и ноги для танца! И дырка для…
— Рита! Ну прекрати! — Он стоял перед ней, схватив ее за запястья, сощурясь, глядел ей в лицо. — Если бы ты не удрала из Америки с Женькой, я бы не встретил тебя! И мы бы…
Она вырвала руки. Больно ударила его ребрами ладоней по кистям. Он отшатнулся.
— Ты забыл, Бахыт. Ты как будто бы все забыл. Нет, память у тебя хорошая. Ты забыл, на каких условиях я пошла за тебя. При каком условии. Напомнить?!
Со стола на них, стреляющих друг в друга глазами, смотрела грустная восточная девушка в тюрбане. Девушка сидела в кресле с высокой спинкой, на ее колени была брошена парчовая, переливающаяся золотыми узорами ткань; она вся, будто елка в Рождество, была увешана, усыпана, как алмазным снегом, драгоценностями: ее шея была обвернута три, четыре раза жемчужной низкой, где перемежался розовый, белый и черный жемчуг, в ушах у нее качались длинные, как слезы, висюльки то ли из хризолита, то ли из аквамарина — бледно-зеленые, прозрачные, — на ало-розовом, как заря, атласе тюрбана светились нежные капли мелких брильянтов и горного хрусталя; талия была туго затянута в бархатный корсаж цвета осеннего листа; у девушки, среди всего этого великолепия, были такие печальные глаза, полные невылившихся слез, что хотелось прижаться к ней, шепнуть
ей на ухо слова утешения, вытереть ей глаза от слез ладонями.У ног девушки, коленопреклоненный, стоял старый человек. Он был весь сед, как лунь, морщинистое скуластое лицо было сурово, угрюмо, как у старого солдата. Узкие глаза были непроницаемо равнодушны. Он смотрел не на девушку — он смотрел в пространство, мимо нее. Он смотрел в свою близкую смерть. На колене он держал потускневший медный военный шлем. Седые усы нависали над подковой губ. Морщины изрезали высокий лоб. В ухе, обращенном к зрителю, мерцала золотая слезка серьги.
Худайбердыев кинул взгляд на печальную девушку и на старика у ее ног. Саския?.. Нет, для Саскии натура слишком молода. И потом, Саския была беленькой, рыжей, а эта смуглянка. Хендрикье?.. Возможно. Рембрандт был много старше Хендрикье, своей служанки.
— Не надо мне ничего напоминать, Рита. Я и так помню. — Он отвел тяжелый взгляд от картины. — Давай сменим пластинку. Я куплю этого дивного Рембрандта у этой васильсурской курочки за гроши, предложу ей, м-м, тысячу долларов, а то и пятьсот, она таких денег никогда в жизни не видела, бедная деревенщина. А сам продам этот холст… ну, на Кристи… при содействии Гии Ефремиди… за несколько миллионов. Как ты думаешь?.. А?..
Этот синий негр на подтанцовках, у меня на бэк-вокале, очень нравился мне.
Он мне приглянулся сразу, как перешел ко мне с подтанцовок у Люция. Когда это произошло? Я особо не замечала таких вещей, всем подобным распоряжался Беловолк, я не понимала ничего в этих крошках и амбалах, что раскачиваются там, сзади меня, напевая, завывая, вскрикивая, дергаясь, создавая мне гудящий, прерывистый музыкальный фон, — мурлыкают, стонут, воют, да и ладно, и хорошо. Мне важно было самой не ударить лицом в грязь, все свое спеть, чтоб от зубов отскочило, охота мне еще была думать о бэк-вокале. Но этот синий негр! Я сразу приметила его.
Господи, когда кончится этот холодный март?! Эта холодрыга… Эти вечные снега… Я не снимала черных перчаток из тонкой кожи — руки у меня все время мерзли, на сцене вечно дуло из всех щелей, холодно было держать микрофон. Я приближала к огурцу микрофона холодные губы.
Я летучая мышь, Я боюсь голубого огня. И надменный Париж Наглой роскошью плюнет в меня. В Сан-Францисском порту, На закате безумного дня, В карты — ах, сигаретой ко рту — Моряки проиграют меня…Беловолк и Вольпи пробовали со мной старый эмигрантский репертуар. Мой чуть хрипловатый голос — «ах, Люба-то, вы не заметили, вы знаете, пьет!.. Пить много стала!.. Слышали, как голос изменился?!..» — идеально подходил для черной русской «летучей мыши» парижских подворотен двадцатого года, лондонских трущоб, сан-францисских портовых кабачков. Канувшее время, почему его стали вытаскивать из небытия? Потому что человек оглядывался назад и видел: там, позади, в тех черных годах, люди тоже страдали. Сейчас страдают — война на Кавказе идет. Тогда страдали — Россию взорвали, осколки летели по свету. Большевики — террористы номер один. Куда до них Масхадову и Басаеву.