Железный марш
Шрифт:
Он видел, как напряглись и потемнели угрюмые лица литовцев. Как один из них — опять-таки тот самый, со шрамом, — неожиданно сорвался с места и бросился на командира, точно затравленный волк. Как стремительным движением командир спецотряда вскинул свой неразлучный трофейный вальтер. И в тот же миг, разом заглушив проклятый патефон, свинцовым ливнем яростно хлестнули автоматы. Что было дальше, лейтенант уже не видел. С искаженным лицом он судорожно отвернулся и закрыл глаза…
В пронизанном солнцем лесу мирно звенели птицы. Ловко орудуя лопатами, пятеро бойцов спецотряда поспешно забрасывали влажной землей широкую яму. Остальные невозмутимо дымили в сторонке и глухо переговаривались между собой. Седоусый хохол старшина, сокрушенно качая головой, склонился над разбитым патефоном. Расстреляв всю обойму, командир
Тем временем командир, попыхивая папиросой, одиноко стоял в стороне и задумчиво глядел на окружавший заброшенный хутор старый, заглохший сад. Лейтенант не видел его лица, но инстинктивно почувствовал, что командир обращается именно к нему:
— Рябины уродилось много… Холодная будет зима…
Когда отряд, нагруженный захваченным у бандитов оружием, выбирался через лес обратно на шоссе, где дожидались его крытые брезентом «студебекеры» Литовского управления МГБ, лейтенант понял, что с него хватит, и твердо решил безотлагательно подать рапорт о переводе. Недаром начальник спецшколы перед выпуском намекал, что таким, как он, головастым и сообразительным, место не на «передовой», а в Москве. «Пуля — она дураков любит. А умный на рожон не полезет. Умный себе такое местечко найдет, где и щи покислей, и п… потесней. Так-то, сынок…» Отныне лейтенант тоже решил стать умным.
Это боевое задание стало для него первым и последним…
Часть первая
ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ
22 мая
Псковская область. Район границы с Эстонией
5.00
— Цыган, проснись! Засада!
Водитель головной машины Степаныч первым заметил опасность, но было поздно…
Ехали они всю ночь напролет, и немудрено, что порядком умаялись. Сидя за баранкой, Степаныч, пожилой матерый водила с изрядным брюшком — недаром он состоял в партии любителей пива, — по обыкновению, слушал Цыгана, без умолку травившего анекдоты, жмурился от удовольствия и во все горло с жеребячьим восторгом ржал.
Анекдотов Цыган знал целую прорву: еврейских и политических, житейских и матерных, про старых и «новых русских», с солью и с перцем — словом, таких, что слезу вышибало. С его неиссякаемым запасом впору было по «ящику» выступать. И Степаныч не сомневался, что Цыган шутя заткнул бы за пояс того мордастого одесского «джентльмена» из популярной телепередачи, который настырно мозолил народу глаза, пробиваясь в звезды экрана.
Ясное дело, травил Цыган анекдоты не только ради забавы. Дорога была дальняя. Срок доставки груза такой, что времени на перекуры просто не оставалось. Да что перекуры — лишний раз не остановишься и не отольешь. Поэтому и гнали они машины всю ночь напролет как угорелые. А чтобы ребята от усталости ненароком не задремали и не зарулили бы вместе с грузом прямо в кювет, Цыган, а может, и не Цыган, придумал забавную штуку: установил у каждого в кабине карманную рацию и до утра без умолку травил им свои анекдоты.
Ездили они обычно колонной. По пять, а то и по пятнадцать машин. Загружались в Москве, на одном из заводских или железнодорожных складов, и с ветерком гнали тяжелые трейлеры за кордон, в Прибалтику.
Ребята подобрались что надо. Бывалые «дальнобойщики» — каждый за баранкой по меньшей мере два десятка лет. А Степаныч — так и все тридцать без малого. Желающих попасть к ним в бригаду было хоть отбавляй. Только не всех брали. При найме на работу начальство разве что в задницу не заглядывало. Отбор был строжайший: кроме водительского стажа и характеристики с прежнего рабочего места, которую, кстати, нешуточно проверяли, обязательно чтоб не пил (дозволялось только пиво), не курил, имел семью, желательно побольше, и отродясь не был замешан ни в каком криминале. Зато и платили им по высшему разряду. Не то что в прежние времена. Хоть и тогда «дальнобойщики» на бедность особенно не жаловались. Кому надо — устраивали московскую прописку, квартиру, детишек в приличную школу
или сад. Не было проблем ни с отпуском, ни с санаторием. Ну а если кого по дороге замочат (случалось у них грешным делом и такое), то похороны тебе по высшему разряду, а семье — валютный счет в банке. Одним словом, фирма веников не вяжет. А на такую фирму и пахать не западло.За полтора года работы Степаныч намотал уже без малого сотню рейсов. Пункты назначения всегда были разные: Калининград, Таллин, Клайпеда. Порой разгружались в Питере или мчались транзитом через Белоруссию в Польшу. Что они возили, Степаныч никогда не интересовался. Любопытные у них вообще долго не задерживались. Но конечно, все ребята в бригаде знали, что в трейлерах был металл. Откуда его везли и куда, кто заправлял этим делом и кто получал баснословный навар — это, как говорится, было делом фирмы. А наше дело маленькое: крути себе баранку да языком не болтай.
Болтать языком у них дозволено было одному Цыгану, который неизменно сопровождал все грузы от места погрузки до места назначения. Судя по всему, был он в фирме далеко не последним человеком. Но с народом держался запросто, как свой. Травил анекдоты, выбирал дорогу, договаривался с таможней, контачил с фирмачами, следил, чтобы на всем маршруте для ребят были всегда готовы жратва и питье. Безотказно давал взаймы сотню-другую баксов. Понапрасну собак ни на кого не спускал. Однако порядок в бригаде был у него железный. Цыган знал их всех как облупленных. И если уж подмечал за кем-нибудь гнильцу — увольнял без лишних разговоров.
На вид Цыгану было немногим больше тридцати. Смышленый и оборотистый, он успел отучиться в институте, знал несколько языков, легко находил подход к разным людям и сразу становился душой любой компании. Да и с виду был ничего: крепкий, смуглый, веселый. Бабы таких особенно любят. Одевался неброско, но со вкусом. Кто он был по национальности, оставалось для ребят полной загадкой. Одни считали его евреем, другие обрусевшим турком, как Остапа Бендера, третьи — молдаванином. Сам он отвечал на этот вопрос примерно так: «Национальность? Нет у меня национальности. А по профессии я — цыган».
В эту ночь он как всегда развлекал ребят анекдотами, а под утро, умаявшись, незаметно задремал. На сей счет у Степаныча был негласный приказ самого Цыгана — немедленно будить его, а то мало ли что? Но сегодня Степаныч сам маленько расслабился, между делом задумался о своем и… не выполнил приказа. Рейс был обычный. Пять трейлеров с грузом шли себе окольным путем в Эстонию (Цыган специально выбирал такие маршруты, чтобы не светиться). Трасса — затерянная в лесах двухполоска некогда военного значения — совершенно пуста. До эстонской границы оставалось каких-нибудь полчаса ходу. И Степаныч махнул на дисциплину рукой. Мол, пусть себе парень маленько поспит.
Светало. Лес по обеим сторонам дороги уже не казался таким зловещим и глухим, как ночью. В бирюзовом небе таяли последние утренние звезды. День обещал быть погожим, солнечным. В самый раз, чтобы повозиться на дачном участке. Чем Степаныч и намеревался заняться сразу по возвращении из рейса. Благо выходных у него будет целая неделя…
Все произошло стремительно и внезапно, как в заправском боевике. Впереди из леса вдруг выскочил крытый брезентом пятнистый «Урал» и встал поперек дороги как вкопанный. Рассчитано было точно: Степанычу только и оставалось, что затормозить; то же самое вынуждены были сделать и другие ребята. Тяжело груженная махина остановилась буквально в десятке метров от грузовика, из крытого брезентом кузова которого в мгновение ока высыпали здоровенные бугаи с автоматами и бросились окружать колонну. Один из них, очевидно старшой, на бегу вскинув ствол, угрожающе навел его на Степаныча.
— Цыган, проснись! Засада! — не своим голосом воскликнул тот и машинально пригнулся к баранке.
Но было поздно. Раскрошенное автоматной очередью, дождем брызнуло лобовое стекло. А Степаныч, отброшенный на спинку сиденья, зашелся в предсмертном вопле, с ужасом глядя, как из его распоротого живота судорожно разлетаются кровавые лохмотья…
Ошалевший от неожиданности и весь забрызганный кровью, Цыган не помнил, каким чудом ему удалось вырваться из этой заварухи. Спасла его, должно быть, только отменная реакция, выработавшаяся за годы десантного прошлого.