Железные франки
Шрифт:
Солнце уже садилось, теперь оно било в глаза и отражалось в осколках оконных стекол. Мучила жажда, а еще сильнее – желание жить и тоска по Нике.
Уже поздним вечером подошло подкрепление. Человек двадцать были ранены, а Алекс, Идан и еще несколько ребят – убиты. Начали эвакуацию. Итамар взвалил на спину Боаза, потерявшего столько крови, что сам идти не мог, и в темноте пополз с ним между деревьями куда-то, куда указывал офицер, вслед за остальными ребятами. Боаз дергал ногами, наверное, пытался помогать, но у него ничего не получалось. Они проползли мимо завалившегося танка и мимо мертвого лейтенанта.
Эти три километра они преодолевали несколько часов, до тех пор, пока Итамар не почувствовал болезненный, сбивший
На рассвете, под прикрытием дымовой завесы, приземлявшиеся на несколько минут вертолеты подобрали всех. Сначала раненых, потом живых, а потом и тела, тело Итамара среди них.
Неожиданное, невиданное поражение под Дамаском показало мусульманам и византийцам, что латиняне вовсе не так непобедимы, как мнилось до сих пор.
Как мало очутилось толку в этом долгожданном Втором крестовом походе! Ради чего погибли мужья, отцы, сыновья? Исполнилось пророчество Исайи: «Замышляйте замыслы, но они рушатся; говорите слово, но оно не состоится…» Вся грандиозная эпопея завершилась полным крахом надежд, смертью тысяч отважных рыцарей и непоправимым уроном христианскому воинскому престижу. Европейцы превратились в посмешище всего мусульманского Ближнего Востока, и отношения между франками и крестоносцами изрядно испортились. Франки убедились, какой бедой может оказаться приход измученного походом войска, которое пришлось лечить, кормить, поить, задабривать и ублажать, чтобы оно потом действовало только под указку своих неопытных европейских предводителей.
Полбеды, что напуганный Менехеддин, лучше флюгера чующий, куда дует ветер, признал атабека Халеба своим верховным правителем. Истинная беда таилась в том, что Нуреддин оказался способным воодушевить своих воинов. Исламский мир узрел в нем истинного, долгожданного вождя-гази, призванного справиться с латинянами. Армии побеждают не численностью и мощью, а в первую очередь безудержной, отчаянной отвагой, силой духа, верой в победу, и все это, как солнечный свет, передвигающийся с утра до вечера, перешло от рыцарей Христа к предводителю неверных.
Вдобавок незаконнорожденный сын покойного Альфонсо Иордана, Бертран, не смирился с неожиданной смертью родителя, о которой поползло много глупых и безосновательных слухов. Бастард продолжал настаивать на своих сомнительных правах на Триполи. Отвергнув все искренние предложения Мелисенды и Раймунда Сен-Жиля решить вопрос путем переговоров, наследник при помощи отцовских воинов развязал с Сен-Жилем настоящую войну. Провансальцы умудрились завладеть крепостью Араима, и в этой крайности граф Триполийский был вынужден обратиться за поддержкой не только к правителю Дамаска, давнишнему своему союзнику, но и к смертельному врагу – Нуреддину, с просьбой о помощи в захвате крепости. Несмотря на то, что очень скоро Бертран и его сестра были пленены Нуреддином, все владения графу Триполийскому возвращены, а справедливость восторжествовала, отношения франков с армией покойного графа Тулузского так и не наладились.
Хуже нестерпимо оскорбительного нападения провансальцев на франкские владения было только то, что оно вынудило франков обратиться к нехристям ради воцарения справедливости! И можно было биться об заклад, что, раз одержав победу в Центральной Сирии, Нуреддин уже никогда не позабудет дорогу сюда.
Лучше бы Европа вовсе не являлась в Левант, чем явиться лишь для того, чтобы продемонстрировать магометанам свою слабость да обучить сарацин приходить друг другу на помощь и объединяться против христиан.
Разумеется, начались поиски виноватых. Люди недоумевали,
за что погибло столько праведников, взявших крест? Как это справедливый и милосердный Господь допустил, чтобы французы – самый набожный из всех народов земли – были так унижены и так жестоко пострадали от рук язычников? По Европе уже шли слухи, что весь поход был частью пришествия Антихриста.Констанция знала, что причиной всему – поведение французской королевы. В полном соответствии со словами Иоанна Богослова, эта Мессалина была облачена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, но внутри была наполнена мерзостями и нечистотой блудодейства ее. Как филистимлянка Далила, она ослабила вверившихся ей мужчин, поселила вражду меж ними и погубила святую миссию христиан.
Но остальные упорно не замечали очевидного. Многие французы, желая оправдаться, принялись уверять, что франки благоденствуют на крови и костях европейцев, что Иерусалим пребывает в таком мире и благополучии, которые и в Европе недостижимы, что франки, якобы подкупленные дамасским золотом, злонамеренно уговорили Конрада передвинуть армию к самой неприступной части дамасских укреплений. Раньше Констанция с возмущением отвергла бы подобные слухи, но, если такой неустрашимый герой, как Раймонд, мог провести это лето в погонях за зайцами, а сама она только радовалась, что он остался дома, ей стало трудно слепо верить в праведность остальных.
Пуатье, однако, тяжелее многих переживал поражение под Дамаском, может потому, что его мучили стыд и раскаяние.
– Никогда больше Европа не придет нам на помощь. И все, разумеется, осудят меня.
Констанция не спрашивала, на кого он сам возлагает ответственность. Вслух никто Раймонда не упрекал, в конце концов, он был противником нападения на Дамаск, но все укоряли его в раздоре с Людовиком, а значит, и во всех ошибках короля. Князь отсутствовал на ассамблее в Акре и потому выходил виноватым во всех принятых ею дурных решениях. Воинов Антиохии не было среди погибших под Дамаском, и потому в этом разгроме погибла репутация ее князя. Иерусалимское королевство, потерпевшее уже второе поражение в Сирии, все больше склонялось к мысли, что сирийское болото безнадежно и наилучшее, что можно было достигнуть на северной границе, – это перемирие с Нуреддином, которое позволило бы повернуть силы франков на полвека саднящий в теле королевства нарыв – на Аскалон, по-прежнему удерживаемый египтянами.
Впрочем, после множества споров и взаимных нападок среди трезво рассуждающих возобладало мнение, что за все ответственны не собственные безосновательные мечты, греховные страсти, глупость, рознь и пороки, а коварная, еретическая Византия, поганым препятствием торчащая на пути между Европой и ее нежным отростком – Утремером. Недаром же Мануил заключил с тюрками Малой Азии мирный договор! Ромеи всегда были враждебны к крестоносцам, а теперь греческий царь еще и требовал Италию в собственное владение! Доводы эти казались тем достовернее и убедительнее, чем легче было упрекать дальнего чужака, нежели самих себя, ибо досадно и неприятно признаваться, что каждый из участников способствовал провалу затеи.
Констанция до некоторой степени собственную ответственность признавала, хоть и просила Господа учесть ее резоны. Над чем властен человек? Ученый каноник Мартин говорил – ни над чем, помимо своей души. Но и в этом Констанция больше не была уверена. Ее душа почернела вопреки ее желанию. Но без раскаяния не будет прощения, а как ей раскаяться, если во всем случившемся повинно чужое прелюбодейство и попустительское бездействие Людовика?! Чужие грехи не оставили ей иного выбора, но, конечно, намерения ее были благими. Не могла же она представить себе, что огромная, лучшая армия из всех когда-либо существовавших в мире не сумеет взять Дамаск и что прежний Раймонд к ней так и не вернется.