Железные франки
Шрифт:
Музыканты играли родные рождественские мелодии, пылающие факелы в этот день горели не на стенах, а в воздетых руках самых рослых конюхов и егерей, вереницы пажей вносили, держа над головами, бесконечную череду блюд, опытный виночерпий смешивал драгоценные родосские и кипрские красные вина с корицей, сахаром, кардамоном и гвоздикой и затем разогревал в правильной мере, кравчие разливали веселящие напитки в стеклянные и серебряные кубки пирующих, специально обученные валеты расчленяли мясные туши по всем правилам искусства. Со всех сторон слышались беззаботный смех, веселые разговоры и пение гимнов.
Красивее всех, конечно, пела Изабо. Новорожденный крошка бедняжки не прожил и года: шаловливый, непоседливый малыш убился, упав с каменной лестницы. С тех пор Констанцию, с собственным
Княгиня преподнесла возлюбленному супругу легкий и гибкий меч непревзойденной дамасской ковки с инкрустированной рубинами и гранатами рукоятью. Ножны меча были сделаны из прочной, вываренной в воске кожи, с выдавленными на ней геральдическими лилиями. Князь покрыл плечи жены переливающейся малиновой мантией, подбитой царским мехом горностая. Богатые дары были отосланы в Иерусалим и получены из столицы.
Все ели и пили, пели и танцевали, от всей души веселились и разошлись уже под самое утро, когда за столом не осталось никого достаточно трезвого, чтобы внятно произнести здравицу за Спасителя рода человеческого. Пиршественными остатками до отвала насытились егеря, охранники, челядь и собаки. Хлеб вынесли нищим.
Обитатели замка крепко спали счастливым пьяным сном, когда в Антиохию на загнанном коне примчался эдесский барон Симон де Мельфа. Симон хромал, по грязному, исхудавшему лицу и седой бороде текли пот и слезы. Рыцарь скакал всю ночь и привез жуткие вести. Имадеддин, уже месяц осаждавший Эдессу, в эту ночь город взял. Все горожане – мужчины и женщины, дети и старики, даже монахи – доблестно защищали укрепления, но сельджуки умудрились подкопаться под крепостную башню и обрушить ее. За рухнувшей кладкой обнаружилась новая, спешно возведенная горожанами, и тюрки сначала разразились воплями разочарования, но тут же увидели, что новая преграда еще не достроена, и ринулись в пролом, как вода в щель корабельной обшивки. Эдессцы мужественно сопротивлялись, однако тюрки порубили их великое множество и ворвались в город по груде тел.
Раймонд слушал Симона сидя, уставившись в землю, опершись локтями на расставленные колени, сцепив на затылке побелевшие в костяшках пальцы. Констанция не решалась дотронуться до сгорбившихся под льняной рубахой широченных плеч. В памяти, подобно гадюке под камнем, шевельнулось воспоминание о том, как она утаила от Пуатье помощь Жослена в изгнании василевса из Антиохии. Она непременно исповедуется и смиренно примет любую епитимью. В тот раз Раймонд поссорился с Жосленом, но та ссора оказалась далеко не последней. Жослен постоянно громогласно обвинял Раймонда, что тот совершает ошибку, нападая на армян и противясь Византии. Сам Куртене без стеснения искал себе опору отовсюду, помимо Антиохии, а рисковать княжеством ради неверного, непокорного вассала противоречило всем представлениям Пуатье о справедливости и правильном устройстве мира.
– Армяне мужественно защищали стены, но разве могут армяшки заменить настоящих рыцарей! Когда рухнула стена, толпа бросилась в цитадель спасаться, но ворота цитадели оказались запертыми по приказу патриарха, и многие тысячи были затоптаны в давке. Кровавый исполнил свою угрозу – не пощадил ни слабого, ни праведного… Взял цитадель и казнил всех франков… Патриарха тоже, и прочих духовных лиц. Из всех христиан в живых оставил только армян, греков и сирийцев-якобитов.
Симон задыхался, закрывал глаза, мотал головой, рвал рукой ворот, не в силах избавиться от страшных картин резни.
Раймонд медленно опустил руки, поднял искаженное лицо:
– Проклятый Жослен! Сначала этот трус помчался защищать артукидскую собаку, а потом отсиживался в Турбесселе?! – Пуатье вскочил, грохнув табуретом,
заметался по зале, как лев в клетке. – На что он рассчитывал?! Вот пусть теперь его Кара-Арслан и выручает! Преступник! Изменник!Князь бил и крушил все вокруг в бессильной злобе. Цепь рвется в самом слабом звене, но несгибаемым железным звеньям от этого не легче. Как устоять? Что делать?
Никогда еще Утремер не терпел столь ужасной потери. Впервые с отвоевания Заморья в руки проклятого племени попал оплот, принадлежавший христианству еще в апостольские времена, город, в котором захоронен святой Фома.
Во главе Эдессы Занги поставил якобитского патриарха Василия. Жослен, правда, укрепил оставшийся в его руках Турбессель и все еще надеялся освободить свою столицу. С упорством одержимого, он по-прежнему рассчитывал при этом на своих никчемных армян: Раймонду безумец заявил, что больше не признает его своим сюзереном, рвет с ним все вассальные связи, не ждет от Антиохии никакой подмоги и сам ей никогда больше никакой помощи не окажет.
За Куртене оставалось только молиться, а о потерянном франками графстве – рыдать, как о разрушенном храме Иерусалимском.
Самое поразительное, что весной верное Куртене армянское население действительно восстало, хоть они и были людьми торговыми и к военному делу пригодными не больше, чем подушка для драки. Но истинным чудом им удалось одолеть оставленный в Эдессе тюркский гарнизон.
Когда ягнята прогоняют волка, не время медлить пастушьему псу: Раймонд, не помня обид, собрал ополчение и двинулся по направлению к Эдессе. Однако еще в пути на него напали сельджуки, зарубили большинство его пехотинцев и нанесли такие потери, что с полдороги князь был вынужден стремглав отступить в Антиохию. Сам же Имадеддин, не мешкая, примчался в Эдессу, вырезал, распял или изгнал отважных мятежников, а город заселил невесть откуда приведенными нечестивыми евреями. Проклятое это племя еще во время первого великого похода поддерживало мусульман, и недаром всех их, обнаруженных в освобожденном Иерусалиме, крестоносцы в своей ярости предали мечу и огню. С тех пор, следует заметить, христопродавцы проживали во франкских землях без каких-либо обид и гонений, но неблагодарные нехристи всегда готовы принять сторону того, из кого рассчитывали извлечь наибольшую выгоду.
Трудно было представить более позорную участь для самого древнего христианского города на земле, места, по которому ступали апостолы, вообразить худший удел для графства, которым некогда правили Танкред и Бодуэн II!
Гнев и возмущение охватили весь праведный мир. Что делать с этим проклятьем франкской малочисленности и несчётного множества врагов? Достойных рыцарей мало, а сарацинам несть числа: помимо тюркских и курдских потомственных воинов, их ряды постоянно пополнялись неизвестно откуда возникающими племенами туркменов, бедуинов и мамлюками. Этих воинов-рабов у магометан стало так много, что им вся цена на базаре была в треть коня за голову, тридцать динаров. В то время как каждый погибший христианин – камень, выбитый из защитной кладки, для сарацин их убитые – ямка в песке, ее тотчас засыпали новые песчинки.
Из-за беспечности и недальновидности Куртене восточный бок Антиохии оказался беззащитен, и клыки сельджуков заклацали у самой шеи княжества. Высматривать поддержку с юга было бессмысленно – там находились только вздорный граф Триполийский да хлипкий иерусалимский дуумвират. Междоусобица, растлитель мусульманского мира, ныне разлагала здоровое тело Утремера.
Итамар с остальными ныряльщиками вернулись на катамаран. Шкипер встретил их у трапа, собрал ласты, помог освободиться от аквалангов. Итамар расстегнул молнию, стянул гидрокостюм. Ника продолжала загорать, лежа на животе, положив щеку на скрещенные руки, любуясь его загорелым, гладким торсом. Такая рельефная, мускулистая грудная клетка и такой тонкий стан бывают только у гончих собак и у очень молодых мужчин. Он наверняка достался ей по ошибке, как когда-то ему – какао вместо кофе.