Железные франки
Шрифт:
В комнату вплыла толстая и важная дама Беатрис. Воспитательница по-армянски ни слова не понимала и потому считала этот язык варварским и княгине неподходящим. Одного этого хватило бы, чтобы Констанция ей не доверяла. А вдобавок эта волосатая бородавка на губе, и дама нестерпимо воняла камфарой.
– Констанция, княгиня велела вам читать псалтырь и не покидать своих покоев!
Все явно утаивали что-то связанное с прибытием странных путников. От Алисы можно было ждать любых обид и неприятностей. Сначала она собиралась постричь дочь в монахини, потом послала в подарок заклятому противнику всех христиан, свирепому тюрку Занги белоснежную кобылицу под попоной из серебристого шелка, с серебряными подковами и серебряной уздечкой. В придачу к кобылице мать предложила сельджукскому атабеку стать сюзереном Антиохии, а Констанцию выдать замуж за любого мусульманского властителя
От незавидной судьбы в мусульманском серале Констанцию спас дедушка, немедленно бросившийся с войском в Антиохию восстанавливать права внучки. Он и перехватил посланника Алисы к Занги.
А вдруг эти внезапно появившиеся рыцари приехали забрать истинную княгиню? Недоброжелателей у маленькой наследницы Антиохии много – и атабек Занги, и византийский император, и сицилийский король, а единственный заступник, дедушка, скончался. Иерусалимский престол перешел к королю Фульку, женатому на сестре Алисы, королеве Мелисенде. Все четыре сестры, включая Годиэрну и Иовету, всегда и во всем друг друга поддерживали, поэтому, едва не стало Бодуэна, неусыпно сторожившего права внучки, Алиса самовольно вернулась из ссылки и вновь заняла антиохийский трон, а Констанция научилась не жаловаться.
Дама Беатрис плюхнулась на скамью, отдуваясь и обмахиваясь концом покрывала. Констанция покорно бормотала псалмы, лениво водя пальцем по молитвеннику, любопытное солнце, которому тоже хотелось узнать, что происходит, запустило в башню свой луч, в его свете закружилась пыль и зажужжала муха. Время от времени наглая муха присаживалась на разморенную, клюющую носом даму Беатрис. Татик почему-то внимательно следила за гувернанткой, и когда дама Беатрис принялась похрапывать, дернула Констанцию за руку, сделала страшные глаза, прижала ко рту палец, наверное, чтобы не вспугнуть муху, и поспешно потянула свою пупуш к выходу. Тихонько прикрыла за ними дверь и повернула огромный ключ на два оборота.
Дама Беатрис проснулась и принялась с криками биться в дубовую створку:
– Грануш, верните ребенка! Княгиня накажет вас за это!
– Тоже мне – «княгиня»! – Грануш опустила ключ в бесчисленные складки юбки, схватила дрожащую руку Констанции и повела девочку вниз по лестнице. Башня пустовала, и караульные еще долго не услышат вопли узницы.
На повороте лестницы Грануш придирчиво оглядела свою подопечную:
– Констанция, сердечко мое, запомни – это важно: ты выйдешь сейчас к даме Алисе и к ее гостю и будешь вести себя так, как полагается хорошей, умной и вежливой принцессе, понятно? Покажи гостю, что ты разумна не по годам!
Дама Беатрис твердила, что только неучтивое и глупое поведение Констанции заставляет даму Алису сердиться на девочку, неужели татик ей поверила? Грануш стряхнула с платья аревс следы каменной пыли, пригладила светлые волосы. Только сколько бы мамушка ни прихорашивала свою лапушку, все старания окажутся напрасны – мать обязательно придерется к чему-нибудь. Каждый раз, когда приходилось предстать перед дамой Алисой, в животе вырастал и жег противный ком, руки тряслись, сердце падало, как ведро в колодец. А тут еще она явится незваной, вопреки строгому запрету. Но раз мамушка велела, значит – надо. Констанция не смела жаловаться, однако Грануш сама заметила дрожащие пальцы, трясущийся подбородок, стиснутые губы, перекрестила воспитанницу и прижала ее к своему черному платью так, что еще мгновение – и земные страдания девочки закончились бы навеки.
– Не бойся, душа моя. С помощью Господа травинка может перерубить меч.
В главной зале на троне князей Антиохийских восседала дама Алиса.
Шесть лет назад единый взмах сарацинского меча лишил честолюбивую принцессу высокого, красивого, смелого и надменного супруга, а тем самым и антиохийского трона. С тех пор оправленная в серебро голова Боэмунда радовала потускневшими глазами лишь багдадского халифа, а юной вдове пришлось
бороться за Антиохию всеми средствами.Король Иерусалимский, отец Алисы, утверждал, что невозможно нарушить порядок престолонаследия и предпочел вдове Боэмунда его малолетнюю дочь, свою внучку Констанцию. При этом сам он не позволял никому и ничему вставать на пути своих замыслов. Из четырех дочерей покойный больше остальных любил старшую, красавицу Мелисенду, но свое королевство Бодуэн любил несравнимо больше, чем всех четверых вместе взятых: когда королю понадобился подходящий наследник, он заставил Мелисенду выйти замуж за неказистого, но могущественного графа Фулька Анжуйского, хотя принцесса любила молодого и красивого Хьюго де Пюизе. Свою младшую дочь, пятилетнюю Иовету, он оставил вместо себя заложницей в Шейзаре, и тут же без колебаний нарушил условия своего освобождения, напав на Алеппо. А едва овдовела Алиса, Бодуэн так же хладнокровно отослал ее в затхлую Латтакию – проводить оставшиеся дни в вышивании крестиком и в молитвах, пока Господь не приберет безутешную печальницу. Однако непреклонностью Бодуэна все восхищались, на его могиле у подножья Голгофы начертано, что в ней лежит надежда отечества, опора церкви и доблесть обоих, второй Иуда Маккавей, которому несли дары Ливан, и Египет, и Дан, и человекоубийственный Дамаск. О том, что Иовету после освобождения пришлось постричь в монахини, там ни слова.
Однако напрасно он ожидал, что Алиса беспрекословно уступит место на троне малолетней дочери. Понятно, что дитя не может править государством, а Констанция и вовсе странное создание. То ли дурная, то ли просто бесчувственная: всегда погружена в себя, постоянно молчит, смотрит диким зверенышем.
Дочь латинского короля и армянской принцессы, Алиса выросла в окружении вороньей стаи армянских сродственниц, кормилиц и нянек – в темных одеждах, покорных, безрадостных, с поджатыми губами, с осуждающими глазами, шепчущих, семенящих, вздыхающих, редко покидающих внутренние покои, ничего, помимо молитв и сплетен, не разрешающих ни себе, ни друг другу, ни принцессам. С детства принцесса мечтала жить иначе, поступать по собственной воле и заставить остальных повиноваться себе. И теперь, когда грозный отец скончался, упокой Господь его грешную душу, а огромное армянское население княжества признавало Алису, дочь армянской принцессы Морфии, полномочной правительницей, уж конечно не слабоумной Констанции отнять трон и надежду на новый, счастливый и выгодный брак! Пусть у Алисы не было армии рыцарей, готовых скакать за ней в любую сечу, зато она умела принимать взвешенные решения и всегда находила возможность привлечь людей на свою сторону с помощью подкупа, убеждения или хитрости. Что с того, что ее голова не такая красивая, как у покойного супруга, если она по-прежнему на плечах? Юным вдовам присуще особое очарование, если, конечно, они не прозябают забытой тенью в какой-нибудь захолустной Лаодикее, а правят богатым княжеством.
Терять ей было нечего. В этой стране каждый получал только то, что он мог вырвать у других. Если на все говорить: «Аминь», – придется молиться исключительно за чужое здравие.
Дама Алиса хоть и приоделась в парадную пурпурную далматику с широкими рукавами и подолом, расшитыми золотой вязью, но, даже выряженная и на княжеском престоле, она больше смахивала на лису, чем на благородную правительницу, такое у нее узкое личико, торчащие скулы и глубоко сидящие беспокойные глаза. И все-таки ее боялись все, кроме Грануш. Констанция тоже боялась – мать злая и взрослая, силой с трона не стянешь, – только она скорее умерла бы, чем показала свой страх.
Алисе на ухо что-то тихо, но с жаром толковал толстый патриарх Радульф де Домфорт. Констанция никогда не поверила бы противному, чванному иерарху, а мать, постоянно сердитая, всегда недовольная придворными и жестокая к слугам, на сей раз умиротворенно улыбалась и согласно кивала. Нахмурилась, лишь когда заметила дочь:
– Что она здесь делает?! Где эта дурища Беатрис?
– Ваша милость, даме Беатрис занедужилось. Я привела представить вашу дочь гостю, – Грануш подтолкнула упирающуюся Констанцию вперед.
Ком в животе противно пух, сердце колотилось.
– Много себе позволяешь, Грануш, – с угрозой начала Алиса, но патриарх вмешался:
– Оставьте, дочь моя. Оно и к лучшему. Пусть Раймонд де Пуатье сам убедится, что девочка мала и слаба разумением.
Слышать такое было обидно. Констанция хотела возразить, что умеет читать, писать, красиво вышивает и очень хорошо разумеет, когда ее оскорбляют, но не посмела. Впрочем, патриарх и сам все это знал, но почему-то обратился к Констанции громко и отчетливо, как к глухой: